В то утро Орися Степановна заявилась без звонка. Роман как раз сидел на кухне над разобранной кофеваркой — техника сдохла неделю назад, а руки до ремонта не доходили. В коридоре зашуршало, звякнули ключи, и через секунду тёща уже стояла в проёме — с двумя пакетами из «Сільпо» и выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего.
— Сидишь, — констатировала она вместо «здрасьте».
Роман машинально пригладил волосы и встал, едва не опрокинув жестянку с винтиками.
— Я думал, Катя дома…
— А Катя на работе. В отличие от некоторых.
Роман стиснул челюсти. Он работал удалённо — вёл бухгалтерию трёх частных стоматологий, но Орися Степановна в упор не считала это занятием. Для неё работа была там, где гудят станки или хотя бы пиликает кассовый аппарат. Всё остальное — баловство.
Тёща тем временем прошествовала к холодильнику, распахнула дверцу и застыла, поджав губы. Вид у холодильника был сиротский: полпалки копчёной колбасы, заветренный сыр и початая банка огурцов.
— У вас тут шаром покати.
— Мы вчера заказывали пиццу…
— Пиццу он заказывал. Жена с ночной смены приходит — а дома жрать нечего.
Роман снова сел. С этой женщиной спорить — как бодаться с трамваем.
Орися Степановна выгрузила на стол куриные бёдрышки, свеклу, кочан капусты, пучок петрушки и принялась командовать. Через полчаса на плите уже булькало, шкворчало и пахло так, будто ты провалился в детство — жареным луком, лавровым листом и чем-то сдобным.
— Иди сюда, — бросила она не оборачиваясь. — Разговор есть.
Роман подошёл и прислонился плечом к дверному косяку.
— Ты мою дочь любишь?
— Люблю.
— А чего ж ты ей жизнь портишь?
Вот тут он выпрямился.
— Я?! Я ей жизнь порчу?
— Ты, Рома, ты, — тёща вытерла руки о передник и развернулась к нему всем корпусом. — Ты хоть знаешь, сколько Катя работает? Ночные дежурства в ветклинике, подработки по выходным. А дома — стирка, уборка, готовка. Всё на ней. Потому что муж — специалист по разобранным кофеваркам.
— Я тоже работаю, между прочим…
— Знаю я твою работу. В монитор смотришь. А она на ногах по двенадцать часов. И после смены бежит к плите, чтобы мужа кормить.
Роман почувствовал, как внутри поднимается горячая волна — обида пополам со злостью. Сказать хотелось многое: что его доход — это половина семейного бюджета, что он и посуду моет, и в магазин ходит, и вообще…
— Значит, так, — перебила тёща, будто прочитав его мысли. — Совет даю бесплатно. Пока Катя на работе — сиди и не рыпайся. Спи, в танчики свои играй, на балконе кури. Хоть на голове стой. А как она домой заходит — тут ты и начинаешь активность. Пылесос жужжит, на плите сковородка, ты с тряпкой по углам. Понял?
Роман моргнул.
— Вы серьёзно?
— Я тридцать четыре года в браке прожила. Думаешь, с чего у нас с покойным Степаном Ильичом мир был? — Она взяла со стола солонку, повертела в пальцах. — Первые пять лет я тоже бегала: полы до блеска, пироги по воскресеньям, рубашки наглажены так, что хоть в музей. И что? Мой благоверный приходил со смены, молча ел и засыпал перед телевизором. Даже спасибо не говорил. А потом соседка по лестничной клетке, тётя Зина, научила.
— Чему?
— Лени. Как раз такой, как ты сейчас. Я стала встречать Степана в самый разгар домашних дел. Приходит — а у меня конфорка горит, бельё на балконе мокрое, пылесос поперёк коридора. И я вся такая: «Ой, Стёпа, я так устала, весь день как проклятая». Ну не весь день, конечно. Я до обеда у Зины чаи гоняла. Но он-то не знал.
Роман невольно хмыкнул.
— И что свекор?
— А что свекор. Первую неделю дулся как мышь на крупу. Потом рубашку сам себе погладил. Ещё через месяц начал сумки из магазина таскать. А к сорока пяти годам так распоясался, что борщ варил лучше меня. — Орися Степановна поставила солонку на место и посмотрела на зятя в упор. — Мужик должен видеть, ради кого старается. А если всё готовенькое — он и не чешется.
Она ссыпала нарезанную зелень в кастрюлю и добавила уже тише, почти про себя:
— Катька у меня упрямая, вся в отца. Ни за что не попросит. А ты не жди просьб — сам включайся.
Из коридора послышался щелчок замка. Роман вздрогнул и глянул на часы — половина девятого. Катя вернулась раньше.
— Я дома! — крикнула она из прихожей и через секунду появилась на пороге кухни, усталая, с тёмными кругами под глазами. — О, мам… Ром, а почему у тебя кофеварка по всему столу?
— Я… э-э-э…
— Рома решил к твоему приходу ужин приготовить, — не моргнув глазом соврала тёща. — Правда, Рома?
— Правда, — выдавил он и полез в холодильник за яйцами с таким видом, будто делал это каждый вечер.
Катя прищурилась. Перевела взгляд с матери на мужа и обратно. Ничего не сказала, только плечами пожала и пошла переодеваться.
А Роман посмотрел на тёщу — та подмигнула ему и сунула в руку кухонное полотенце.
— Вперёд, зятёк. Территория мужских подвигов.
—
Первую неделю Катя смотрела на него как на инопланетянина.
Приходит с работы — а у Романа на плите омлет шипит, по квартире пылесос гудит, и даже балконная дверь вымыта до скрипа. Она сначала молчала. На второй день спросила осторожно: «У тебя с клиентами проблемы? Нервничаешь?» На третий — пощупала ему лоб. На четвёртый просто села за стол и стала есть, не задавая вопросов.
Роман старался изо всех сил. Правда, омлет у него подгорал ровно в половине случаев, а пылесосить он брался с таким рвением, что снёс кактус с подоконника — горшок разлетелся вдребезги, земля по всему полу. Катя только вздохнула и молча протянула совок.
Но он заметил: вечерами она больше не падала лицом в подушку сразу после душа. Сидела на кухне, пила чай — и что-то рассказывала. Про оперированного той-терьера со сломаной лапой, про вредного попугая, который обозвал хозяйку дурой прямо на приёме, про то, как на Привозе подешевели мандарины.
До этого они разговаривали минут по десять в день, не больше.
—
На десятый день Катя застала его в коридоре с тазом воды и тряпкой — он домывал пол после того самого кактуса, за который взялся только сейчас.
— Ром, — сказала она, присев на корточки рядом. — Что случилось? Тебя уволили?
— Нет. А что?
— Ты вдруг стал… ну… — она запнулась, подбирая слово. — Какой-то хозяйственный. Раньше ты три дня кружку за собой не убирал, а теперь полы моешь.
Роман разогнулся и вытер лоб тыльной стороной ладони.
— Просто решил, что так будет правильно. Ты устаёшь. Я вижу.
Катя долго молчала, разглядывая мокрый пол. Потом встала, взяла с тумбочки какую-то глянцевую бумажку и протянула мужу.
— Это что?
— Реклама. В «Эпіцентрі» скидки на роботов-пылесосов. Может, купим? Хотя бы самой дешёвой модели хватит. Я смотрела — три с половиной тысячи.
Роман взял листовку, повертел в руках.
— Давай лучше посудомоечную машину. Места на кухне мало, но узкая влезет под мойку. А пылесос я и сам как-нибудь.
Через три дня компактная посудомойка уже стояла в углу. Ещё через неделю у них появился и робот-пылесос — гонял по квартире, пугая кота, и жужжал так потешно, что Катя хохотала в голос.
Роман смотрел на неё и думал: вот чёрт. Тёща оказалась права.
—
Примерно через месяц они сидели на балконе. Был тёплый майский вечер, пахло сиренью из палисадника, где-то внизу гомонили соседские дети. Катя протянула Роману открытую бутылку пива.
— Слушай, — сказала она, — а ты чего раньше такой не был?
— Какой?
— Такой… ну, не знаю. Свой, что ли. Я к тебе как-то ближе стала.
Роман отхлебнул пива и уставился на закат над девятиэтажками. Можно было соврать. Можно было отшутиться. Но он вдруг понял, что не хочет.
— Меня твоя мать научила.
— Что?!
— В тот день, когда пришла без звонка. Сказала: «Пока жена на работе — отдыхай. А как вернётся — включайся по полной».
Катя замерла с бутылкой в руке. Потом вдруг расхохоталась — громко, заливисто, с каким-то облегчением.
— Вот же зараза, — выдавила она сквозь смех. — Баба Орися. А я-то голову ломаю: чего это муж на кухне дежурит?
— Тебе не обидно?
— С чего? — Катя вытерла глаза ладонью. — Ром, я же на самом деле устаю. И до этого — знаешь… я уже как-то смирилась, что всё тащу на себе. А ты взял и сломал. — Она замялась. — В смысле, в хорошем смысле сломал.
Он обнял её за плечи и подумал: надо бы тёще спасибо сказать. Может, даже цветы купить. Хризантемы она любит — он помнил с прошлого восьмого марта.
Так и сделал.
—
В субботу утром Роман приехал к Орисе Степановне с букетом жёлтых хризантем. Дверь была открыта — тёща возилась в палисаднике, подвязывала помидоры.
— О, — сказала она, выпрямляясь. — Явился. С цветами. Значит, работает?
— Работает, Орися Степановна. Спасибо вам.
— Да ладно, — она отряхнула руки о старенький спортивный костюм и кивнула на лавочку у подъезда. — Садись, рассказывай.
Роман сел. Рядом немедленно пристроился соседский кот — толстый, наглый, с рваным ухом. Тёща опустилась по другую сторону.
— Катя стала другая, — сказал Роман, глядя в землю. — Не такая загнанная. Мы разговариваем теперь. И смеётся чаще.
— Ну. А ты думал, я просто так советы раздаю? — Орися Степановна сорвала травинку и сунула в зубы. — В семейной жизни главное — не кто сколько делает. Главное, чтоб оба понимали: они в одной лодке. А не как раньше: один на вёслах, второй — пассажир с коктейлем.
— Я раньше не понимал.
— Никто не понимает, — она вздохнула. — Мы с твоим тестем тоже не сразу. Он только к пятидесяти годам научился носки за собой убирать. Зато последние десять лет — как шёлковый был.
Она вдруг замолчала и уставилась куда-то поверх его плеча. Роман обернулся. По тротуару шла Катя — с двумя пакетами, улыбающаяся, в лёгком сарафане.
— Привет, — запыхавшись, сказала она. — Я так и знала, что ты здесь. Мам, я тоже с цветами.
Из пакета выглядывали розовые кустовые розы.
Орися Степановна всплеснула руками, засуетилась, потащила обоих в дом — «чаю попьём, у меня вчерашняя шарлотка». На кухне пахло ванилью и свежемолотым кофе. Роман сидел у окна, смотрел, как тёща с дочерью хлопочут — и вдруг заметил на подоконнике старую фотографию в деревянной рамке. Орися Степановна молодая, с пышной причёской, и Степан Ильич — тогда ещё живой, с усами и в клетчатой рубашке. Стоят обнявшись на фоне Азовского моря, оба счастливые.
— Я смотрю, тебя тоже мама выдрессировала? — тихо спросил Роман, кивнув на фото.
Катя на секунду замерла, потом прыснула:
— Ещё как. Лет в шестнадцать. Сказала: «Выйдешь замуж — мужа не прислуживай. Уважать будет, только когда ты усталая».
Орися Степановна, делавшая вид, что ничего не слышит, вдруг громыхнула чайником и буркнула:
— Вот и нечего секреты семейные раскрывать. Чайник вскипел — идите за стол.
И они пошли. Потому что с ней спорить — всё равно что с трамваем. Но теперь Роман знал: за этим трамваем можно идти по рельсам — и не прогадаешь.
