Оксана Павловна уже полчаса возилась на кухне. Оладьи подгорали — газовая плита на даче, купленная ещё при старом хозяине, жила своей жизнью. Приходилось подкручивать вентиль с баллоном, а он туго поддавался. Наконец, убавила огонь, вытерла руки о передник и толкнула дверь на веранду.
— Богдан, завтрак стынет!
Профессор Богдан Тарасович, лысоватый, в очках-«хамелеонах», склонился над рукописью. Он дописывал четвёртую главу монографии о купальских песнях Полесья, и дачный сезон был его единственным спасением от университетской суеты. Дом в Обуховском районе, километрах в сорока от Киева, ему достался от родителей — крепкий, деревянный, с мезонином, где он оборудовал кабинет.
— Иду, — отозвался он, не поднимая головы.
Оксана смотрела на смородиновые кусты, мокрые от росы. Она любила эти утренние минуты: только птицы и влажный воздух. Жаль, что в свои сорок восемь она так и не услышала детского голоса в этом саду. Но они давно смирились — не судьба.
После завтрака Богдан вздохнул:
— Оксана, я думаю, тебе тяжело одной: и сад, и готовка, и уборка. Мне работать надо. Может, возьмём в помощь кого? Как Степаненко из пятого дома, они местную тётю наняли.
Оксана пожала плечами. У неё никогда не было прислуги, но мысль о том, что наконец-то она выспится, показалась приятной.
Тут в калитку постучали. Не тихо, деликатно, а с силой, будто пришла полиция. Калитка задребезжала, старый пёс Хома зашёлся лаем.
На пороге стояла девчонка лет семнадцати-восемнадцати. Ярко-рыжие волосы перехвачены простой зелёной лентой, в руках — спортивная сумка «Адидас» с потёртостями. Джинсовые шорты, белая футболка. Улыбается так, что зубы блестят на солнце.
— Доброго дня! Я слышала, вам помощница нужна? Убирать, готовить? Я могу.
— От кого слышала? — удивилась Оксана. — Мы только что за чаем это обсуждали.
— Сорока на хвосте принесла, — засмеялась девушка. — Меня Соломией звать. Я с Мотыжина. Приехала на лето в Киев подзаработать, да там дорого, а тут у вас воздух, природа. Могу месяц пожить.
Богдан выглянул из-за плеча жены. Что-то в этом голосе, в том, как она растягивала слова, его зацепило. Но он лишь махнул рукой — решай сама.
Оксана вздохнула:
— Ладно, заходи. Паспорт покажешь, и попробуем.
Так в доме появилась Соломия.
Готовила она и впрямь отменно. Борщ с пампушками, вареники с вишней, картофляники — всё по-деревенски, жирно и сытно. Но вместе с умением пришла и стихия шума. Она не могла тихо мыть посуду — тарелки бились о мойку с грохотом. Пылесосить начинала ровно в семь утра, а в перерывах затягивала песни — народные, протяжные, голосом звонким, как ручей.
Богдан терпел неделю. Потом спустился в гостиную, где Соломия с влажной тряпкой вытирала подоконник и лихо выводила про калину красную.
— Соломия, у меня лекция через две недели, а я ещё не дописал вторую часть, — его пальцы нервно постукивали по дверному косяку. — Ты очень звонкая. Можно потише?
— А Павловна не жалуется, — отмахнулась она, продолжая мыть. — Я ж вам готовила телятину с черносливом, понравилось?
— Было съедобно. Но грохот стоит невыносимый.
Он хотел ещё что-то сказать, но она, не оборачиваясь, затянула:
— Ой, у вишневому садочку соловейко щебетав…
Богдан замер. Эту песню он не слышал двадцать лет. В 2004-м, когда ещё был аспирантом, его отправили в фольклорную экспедицию в Полесье. Там, в селе Гвоздовка, он остановился у одной вдовы. У неё была дочка Галина, певунья, с такими же рыжими волосами. Роман вспыхнул быстро, на три недели. Потом он уехал, получил через месяц письмо: «Я беременна». Он не ответил. Аспирантура, женитьба на Оксане, диссертация — жизнь закрутилась. Он оправдывал себя: мало ли, что она там написала.
— Где ты выучила эту песню? — спросил он, прищурившись.
— Так у нас в Мотыжине все так поют. Меня мамка научила. Она из Гвоздовки родом, — Соломия повернулась, руки по-прежнему сжимали тряпку. — Вы, кажется, там были, собирали фольклор. Мамка вас вспоминала. Говорила, профессор молодой приезжал, красивый, в очках. А я родилась через девять месяцев.
В кухне сделалось так тихо, что слышно было, как за окном шмель бьётся о стекло. Оксана, которая в этот момент вошла с пучком укропа, застыла на пороге.
Богдан схватился за спинку стула, лысина покрылась бисеринками пота. Сердце заколотилось где-то в горле. Он не знал, что сказать.
Соломия поставила ведро на пол.
— Я не за деньгами пришла. Мне просто хотелось посмотреть, что вы за человек. Мама умерла три года назад, перед смертью всё рассказала. Я долго думала — прийти или нет. А потом надумала. Вы не переживайте, я не буду ничего требовать. Просто постою рядом, и мне хватит.
Она развернулась и пошла в свою комнату наверху, нарочно громко топая по ступенькам.
Укроп выпал из рук Оксаны прямо на порог. Она слышала каждое слово.
Богдан повернулся к ней:
— Оксана, я не знал… Вернее, знал, но не хотел верить. Это было один раз, до нас с тобой. Я…
Она не ответила. Прошла мимо, сняла передник, аккуратно сложила на стуле — так же ровно, как складывала бельё двадцать лет подряд, будто ровные складки могли что-то удержать на месте. Дачный дом был записан на Богдана, хоть строили его его родители, а ремонт вот эти десять лет оплачивала из своей зарплаты главного бухгалтера именно Оксана — веранду, крышу, новую баню. Своих денег у неё было немного: депозит в банке, тот, что откладывала все годы на «чёрный день», да небольшая доля в квартире на Подоле, доставшаяся от тётки, оформленная только на неё.
— Богдан, я в Киев съезжу. Вернусь через пару дней.
Он не спросил зачем. Ему было стыдно поднять глаза.
В Киеве Оксана поехала не в торговый центр и не к подруге. Она зашла в отделение «Ощадбанка» на Крещатике, потом к нотариусу в Печерском районе. Нотариусом работала её давняя знакомая из бухгалтерии.
— Заверь мне дарственную, — сказала Оксана, и голос у неё дрогнул только один раз, на слове «дарственную», будто споткнулась о порог. — Хочу открыть на имя девицы Соломии сберегательный счёт. Все сто тысяч гривен со своего депозита. И переписать на неё свою долю в квартире на Подоле — ту, что от тётки. Пусть будет угол в городе, если решит учиться.
Нотариус удивилась:
— Это же твоё личное, кровное. А дом мужа как же?
— Дом пусть остаётся ему. Мне чужого не надо, и оставлять чужое ей не буду — не имею права. А своё я как хочу, так и отдаю.
— А муж знает?
— Узнает. Он профессор фольклора. Вот пусть теперь и поёт.
Вернулась она на дачу через три дня. Заехала на такси, с пакетом из супермаркета, как ни в чём не бывало. Соломия в это время сидела на крыльце и плела венок из ромашек, воткнутых как попало, — видно, только училась. Богдан не выходил из кабинета, даже окно завесил шторой.
Оксана поставила перед Соломией на ступеньку кожаную папку с логотипом нотариуса.
— Что это?
— Мои деньги и доля в квартире, которая от моей тётки досталась, — только моё, ничьё больше. Я не знаю, виновата ли ты, что моя жизнь сложилась так, а не иначе. Но ты — его кровь, а не моя вина. Учись, устраивайся, а угол свой в Киеве уже будет.
Соломия открыла папку. Там лежал выписанный на её имя сертификат и квитанция на сто тысяч гривен. Она долго смотрела на бумаги, потом медленно закрыла папку и села рядом, на верхнюю ступеньку, вплотную к Оксане, — так, что коленки соприкоснулись.
— Мама говорила, что если найду вас — просто уйду, посмотрю и всё. А теперь сижу вот, и уходить не хочу. Вы себе не представляете, что это — знать, что есть отец, и что он тебя стыдится. А тут вы, чужая мне совсем женщина… — Она не договорила, только сглотнула и прижала папку к коленям обеими руками.
Сверху вниз по лестнице загремели шаги. Богдан, всклокоченный, с красными глазами, выскочил на веранду.
— Оксана, что происходит? Что ты ей отдала?
— Своё. Депозит и долю в тётиной квартире, — она повернулась к нему, и голос стал ровным, будто она диктовала цифры в отчёт. — Дачи твоей не касаюсь, можешь спать спокойно. Хотя спокойно у тебя вряд ли получится — веранда, между прочим, на мои деньги крыта, но это я тебе дарю, так и быть.
— Ты не обязана была…
— Не обязана. — Она на мгновение прикрыла глаза, будто прогоняя что-то, и голос дал трещину: — Просто не хочу, чтобы девчонка по углам моталась только потому, что ты в двадцать пять лет струсил письмо прочитать до конца.
Она достала из кармана вторые ключи от дачи — те, что раньше хранились у неё в коробочке с катушками ниток, — и вложила их Богдану в ладонь.
— Держи. Дом твой, отвечай за него сам. Живи как знаешь. А насчёт развода я пока помолчу — подумаю на досуге.
Соломия вскочила, всё ещё прижимая папку к груди.
— Оксана Павловна, а можно я вам хоть завтра ещё борща сварю? Не за деньги теперь. Просто чтобы вы поели по-человечески перед дорогой.
Оксана взяла из вазочки на столе зелёное яблоко, повертела в руках, потом надкусила — хрустко, звонко, как выстрел в тишине двора.
— Свари, — сказала она, не оборачиваясь, и пошла по тропинке к калитке.
За спиной, чуть слышно, будто пробуя голос заново, Соломия затянула вполголоса про вишнёвый садочек. Оксана толкнула калитку, та скрипнула так же, как скрипела все эти годы, и она вышла на дорогу, где её уже ждало такси.
