— Ярослава, ты только не нервничай, — сказала жена, разливая узвар по бокалам с таким лицом, будто в узваре плавала дохлая муха.
Я сидела за столом в их трёшке на Оболони, смотрела, как за окном ветер треплет верхушки тополей, и уже понимала: ради карпа и семейного единения в воскресенье в семь вечера не зовут. Мы с Ритой прожили вместе пять лет. Точнее, пять лет и два месяца — я считала, потому что именно столько я вбухивала себя в ветеринарную клинику «Белый Клык», которую открыла на последние деньги и бабушкино наследство.
Начинала я с одного кабинета на Виноградаре. Стены там красила сама, операционный стол тащила через пол-Киева на «газели», ассистента искала по сарафанному радио среди выпускников аграрного. Сейчас «Белый Клык» — это два этажа на Лукьяновке, своя лаборатория, рентген, три хирурга и очередь на кастрацию, расписанная на месяц вперёд. Я работала по двенадцать часов, а когда клиника закрывалась, ехала на ночные вызовы. Моя жена Рита… Рита занималась «духовными практиками». В основном это означало, что она спит до полудня, а потом едет на ретриты в Карпаты, где перебирает чётки и ищет кармические узлы. Из семейного бюджета она вносила в эти узлы около тридцати тысяч гривен ежемесячно.
Я не спорила. Серьёзно. Мне казалось, что если у человека есть пространство для поиска себя — это нормально. Мы любили друг друга. По крайней мере, мне так казалось до того воскресенья.
— Мы тут на днях очень душевно поговорили, — начала Валентина Кирилловна, накладывая мне в тарелку карпа с таким усердием, будто это был искупительный дар. — Посидели втроём: я, Рита и Алиночка. Без тебя. И знаешь… нам кажется, настало время справедливости.
Алиночка — это младшая сестра Риты. Двадцать шесть лет, сын Макар трёх лет от роду, муж сбежал, когда Макару было четыре месяца. Алина не работала никогда. Она «прислушивалась к себе». Себя она слушала в основном лёжа на диване, изредка прерываясь на скандалы с матерью и походы по кофейням.
Я отложила вилку.
— Какой именно справедливости?
— «Белый Клык» нужно переписать на Алиночку, — сказала Валентина Кирилловна так, как говорят: «хлеб подорожал».
Я повернулась к Рите. Она сидела с каменным выражением лица и крутила на пальце серебряное кольцо с руной.
— Рит, ты сейчас серьёзно?
— Ясь, ну послушай, — она заговорила тем тоном, которым объясняла мне про «энергетические потоки». — Ты очень сильная. У тебя стальной стержень. А у Алины ребёнок, её муж бросил, она без ресурса. Ей нужно дать шанс почувствовать себя значимой. Должность директора — это же просто название. Ты будешь лечить животных, мы оставим тебе сорок процентов, а Алина возьмёт административные вопросы. Ты будешь меньше уставать.
Я молча смотрела на неё.
В «Белом Клыке» было три юрлица. Основная компания-владелец имущества и лицензий, компания-оператор с кассой и контрактами и ИП «Соболева Я. М.», на которую были оформлены три четверти оборудования в лизинг и один кредит в «Укргазбанке» на полтора миллиона. Кредит я взяла два года назад под бешеный процент, потому что нужно было срочно выкупать томограф, а своих денег не хватало. Рита об этом кредите знала. И про поручительство по лизингу тоже знала.
— То есть, — сказала я, — я передаю Алине право подписи в операторе, всё управление кадрами и расчётный счёт, а сама остаюсь с кредитным договором и поручительством на полтора миллиона?
— Это технические детали, — отмахнулась Валентина Кирилловна. — Мы же одна семья. Ты не должна мыслить такими… бухгалтерскими категориями.
— Алина пройдёт онлайн-курс по бизнес-администрированию, — вставила Рита. — Там двенадцать уроков. Она уже записалась.
Алина наконец подала голос. До этого она молча кусала губы и смотрела в телефон:
— Ясь, ты не думай, я не хочу тебя обидеть. Просто тебе нужен отдых. Ты перерабатываешь. У тебя тени под глазами. Мама говорит, у тебя выгорание.
— Мама говорит, — повторила я.
В этот момент кот Степан оглушительно мяукнул. Валентина Кирилловна вздрогнула и плеснула узваром на скатерть.
— Кыш, зараза! — рявкнула она, и это было единственное честное слово за весь вечер.
Я сидела и перебирала в голове то, что происходит. Моя жена и её мать предлагали мне подарить бизнес, в который я вложила семь лет жизни, человеку, который путал дебет с кредитом и не мог заполнить налоговую декларацию. Они предлагали оставить меня — рядовым хирургом в моей же клинике. С долгами. С риском уголовной ответственности за уклонение от уплаты, если Алина решит «оптимизировать» налоги.
Дело было в том, что клинику нельзя было просто «передать». Там было лицензирование ветеринарной деятельности, договоры аренды на оборудование с запретом переуступки, трудовые контракты с врачами, которые были привязаны лично ко мне как к главврачу. Отдай я Алине управление — первая же проверка Госпродпотребслужбы отозвала бы лицензию, потому что у Алины не было профильного образования. Она даже кота Степана не могла заставить капли от блох принять, а тут — операционная.
Но ей было не объяснить. Рита и Валентина Кирилловна мыслили категориями «несправедливости мира». В их картине мира Алина была жертвой. А я — ресурсом. И ресурс должен был делиться.
— Рит, — сказала я, — ты же понимаешь, что это незаконно?
— Почему ты всегда всё усложняешь? — Рита повысила голос. — Люди передают бизнес родственникам каждый день!
— Не тот бизнес, который на кредитном крючке, — сказала я.
Валентина Кирилловна стукнула ладонью по столу.
— Ты думаешь только о деньгах! — почти выкрикнула она. — А Алиночка думает о ребёнке! У тебя-то детей нет и не будет, ты вечно на работе. Куда тебе столько?
Повисла пауза. Отопление в сталинке на Оболони шпарило, как в бане, на подоконнике жужжала муха, в окне далеко угадывался кусок Днепра и огни Троещины. Кот Степан снова издал звук — на этот раз тихий, утробный.
Я встала.
— Я подумаю, — сказала я.
Рита просияла. Она решила, что победила.
— Вот видишь, мам! — сказала она. — Я же говорила, Яся разумный человек.
Я вышла в прихожую, натянула кеды. Следом вышла тёща.
— Ты только не обижайся, — сказала она вполголоса, подавая мне куртку. — Ты нам как родная. Но родные должны помогать друг другу. Правда?
Я застегнула молнию, глядя ей в глаза.
— Правда, — сказала я.
И ушла.
Ночь я провела на диване в своём кабинете в клинике. Лабрадор-ретривер Жора, оставленный на послеоперационный стационар, тихо поскуливал в клетке. Я открыла ноутбук и до трёх утра пересматривала учредительные документы, кредитный договор, лизинговые соглашения, трудовые книжки врачей.
В четыре утра я позвонила юристу.
— Андрей Петрович, простите за поздний звонок. У меня тут вопрос про реорганизацию с выделением нового юрлица и передачу долговой нагрузки. Вы не спите?
Он не спал.
Утром следующего дня я въехала в свою квартиру — ту самую, где мы жили с Ритой. Рита пила матча-латте на кухне и слушала мантры.
— Я всё обдумала, — сказала я, выкладывая на стол документы.
Рита обрадовалась. Подошла, попыталась обнять.
— Я же знала, я знала, что ты примешь правильное решение!
— Приняла, — сказала я и положила перед ней три папки.
Папка номер один: заявление на развод. Составлено у нотариуса в восемь утра.
Папка номер два: протокол собрания учредителей клиники о реорганизации. Клиника больше не была единым юрлицом. Я выделила ИП в отдельную операционную компанию, а основной имущественный комплекс перевела на новое ООО, в котором Рита и её родня не имели ни единой доли.
Папка номер три: договор займа на сумму триста тысяч гривен. Ровно та сумма, которую Рита за пять лет взяла из моего бизнеса на «ретриты», «практики» и прочую эзотерику. С графиком погашения. С пенёй за просрочку.
— Что это? — тихо спросила Рита.
— Семейная справедливость, — сказала я. — Ты хотела помочь сестре — помогай. Только из своего кармана. А с меня хватит.
Она открыла рот. Закрыла. Села на табуретку.
— Ты не можешь так поступить.
— Могу. И поступаю. Кредит остаётся на мне, это моя ответственность, я её несу. Но ни Алина, ни твоя мама, ни ты — ни один из вас — не получит к моему бизнесу доступа. Ни сейчас. Ни через десять лет.
Я выложила последний лист: уведомление о расторжении брачного договора — того, что мы подписывали три года назад по её настоянию, когда она боялась, что я «разбогатею и выгоню её». Теперь он играл против неё. Всё, что было заработано мной, оставалось при мне.
— Я позвоню маме! — выкрикнула Рита, хватая телефон.
— Звони, — сказала я и вышла.
Через час мне позвонила Валентина Кирилловна. Голос у неё дрожал, но не от горя — от злости.
— Ты… ты разрушила семью! Ты бессердечная дрянь!
— Валентина Кирилловна, — ответила я, стоя в ординаторской и почёсывая кота Степана, которого привезли на плановую чистку зубов (Рита сдала его в клинику накануне, потому что я всегда делала родственникам скидку на услуги), — вы же сами сказали вчера: родные должны помогать друг другу. Вы — родные. А я — посторонний человек. Так что помогайте Алиночке сами.
И положила трубку.
Кот Степан заурчал. В операционной зажглась лампа. Ассистентка Оксана заглянула в дверь:
— Ярослава Михайловна, там такса с инородным телом. Срочно.
— Заводи, — сказала я.
И взялась за перчатки.
