Ключ не поворачивался. Лиат стояла на пороге квартиры на улице Бялик в Хайдаре, сжимая металлический брелок с выцветшей наклейкой дельфина — Ариэль приклеил её, когда ему было семь. Замок щёлкнул с третьей попытки, но дверь открылась не в ту квартиру.
Точнее, в ту. Только это уже была не её квартира.
В прихожей стоял чужой комод. С её комода исчезла фотография отца в рамке, которую он сам вырезал из оливкового дерева. И запах был чужой — не кофе с кардамоном, который она варила каждое утро, а хлорка и новая мебель.
Телефон зазвонил, когда она ещё не успела снять туфли.
— Что ты там делаешь? — спросил Эран.
— Домой пришла, — сказала она, и голос у неё был чужой, как этот запах. — А тут…
— Ах, это. Я вчера сдал её. У меня ипотека, ты же знаешь. И твоя половина аренды нужна.
Лиат опустилась на пол прямо в прихожей, спиной к чужому комоду. Она прожила в этой квартире одиннадцать лет. Одиннадцать. Два платежа по машканте оставалось, и они оба это знали.
Ариэль не знал. Ариэль ждал её у школы, на скамейке возле киоска, и Лиат поняла, что не сможет сказать ему: «Мы больше не живём там, где вырос ты».
Она поднялась, вышла, закрыла за собой дверь. Три пролёта вниз — и снова на улицу Бялик. Осень в Хайфе пахла мокрым асфальтом и хумусом из соседней закусочной. Через дорогу старуха с тележкой торговала гранатами. Обычный день, как будто ничего не рухнуло.
Эран, её муж семнадцать лет, отец её сына, просто сдал квартиру, в которой они жили. Пока она была в Ашдоде у матери, он вынес вещи, связался с маклером, подписал договор с арендаторами — парой, которая переехала из Хадеры со своим комодом и не знала, что хозяйка ещё дышит.
— Ты был в Ашдоде со мной, — сказала она вечером, когда Эран приехал к её матери, как ни в чём не бывало, с подносом бурекасов из пекарни. — Мы же вместе сидели шиву. Ты сидел рядом и молчал.
— Я подписал ещё в августе, — ответил он и положил на стол чек на 8 400 шекелей. — Вот твоя доля за два месяца. И я вношу первый взнос за новую машину, так что…
— Стоп. Это была квартира моего отца.
— Завещание на тебя. Но машканта на мне, и я платил её из своего счёта все эти годы. А ты — что ты вложила?
Она вложила отца, который в семьдесят лет красил подоконники, чтобы дочь жила в доме, который он построил своими руками. Но Эрану это не объяснишь, ему нужны были цифры, а цифры — у него.
Мама принесла чай с мятой и поставила между ними, чтобы не кричали.
— Я требую свою долю, — сказала Лиат, и чашка звякнула на блюдце. — Половину аренды и расторжение договора.
— Договор на меня. Ты можешь судиться.
Это был не тот мужчина, с которым она в двадцать три стояла под хупой. Или тот же, только она видела его впервые. Иногда брак — это просто долгий договор, и ты узнаёшь об этом, когда у тебя забирают ключи.
Ариэль спросил вечером, почему они не едут домой.
— Папа сдал квартиру, — сказала Лиат, и мальчик уставился на неё, как на чужую. — Мы пока поживём у савты.
Второй месяц она жила у матери. Эрану звонила по вечерам — он не брал трубку. Потом брал и говорил: «Не начинай». Потом присылал сообщения про деньги.
В ноябре Лиат открыла ящик у матери и нашла старую папку, которую не открывала пятнадцать лет. Договор купли-продажи, технические документы, план квартиры. И отдельный лист — смета ремонта, написанная рукой отца, каждая строка с ценой в шекелях, и внизу: «Для Лиат и Ариэля, чтобы у них было своё».
Она отвезла папку адвокату по недвижимости на центр Кармеля. Адвокат, женщина по имени Галь, листала документы двадцать минут, потом сняла очки и сказала:
— Твой муж идиот.
— Это я уже знаю.
— Нет. Он не понимает, что вы подписали брачный договор. А в нём пункт: имущество, унаследованное одной из сторон до брака, остаётся за ней. И распоряжение им без нотариального согласия супруги — ничтожно.
Лиат молчала. Она не стала плакать. Она попросила Галь распечатать копию того пункта, два экземпляра.
Через неделю Эран приехал в Ашдод без звонка. Поставил машину перед домом матери, встал на пороге с тем же лицом, с которым много лет назад просил её выйти за него замуж.
— Я подумал, может, нам поговорить, — начал он.
— Проходи, — сказала Лиат. — Я как раз налила чай.
Она положила перед ним папку. Открыла на пункте четырнадцать.
— Ты не имела права так долго скрывать, — сказал Эран, прочитав три строки.
— Я не скрывала. Я просто не думала, что мне понадобится это против тебя.
Он сидел, а на столе остывал чай. Потом спросил, чего она хочет.
— Расторгни договор с арендаторами. Или я подаю иск, и тогда в суд пойдут не только полторы тысячи шекелей в месяц, но и половина новой машины.
Эран взял телефон. Она слышала, как он звонит арендаторам из Хадеры и говорит: «Это ошибка, квартира не сдавалась». Враньё ему давалось легко, как всегда.
Арендаторы съехали к концу месяца. Лиат забрала у маклера свой экземпляр ключей — тот самый, с брелоком-дельфином. Ариэль вернулся в свою комнату, к своим плакатам, к окну, из которого видно море.
Эран остался в Ашдоде, в пустой квартире, с новой машиной, с тем же лицом.
Лиат не стала подавать на развод. Она подала на раздел имущества. В графе «недвижимость» она написала: «Квартира по адресу ул. Бялик, 24, Хайфа, получена по наследству от отца. Доля супруга — ноль». И подписала.
Точная сумма, которую заплатил Эран за свою уверенность, что дом, который строил её отец, можно сдать без её ведома, — 8 400 шекелей, которые он вернул, и одиннадцать лет, которые она закрыла, как закрывают ящик со старыми счётами.
