**Меня зовут Одед. Мне сорок один год, живу в Ашдоде, работаю менеджером в автосалоне на бульваре Ротшильд.** У меня жена, двое детей, старшему одиннадцать, младшей семь. Дядя Ицхак — брат отца — жил один в трёхкомнатной квартире в Бат-Яме, у самого моря, район Реманесо. Хорошая квартира, метров восемьдесят пять, вид на набережную. Он купил её ещё в девяностых, когда приехал из Кишинёва.
В ту субботу мне позвонили из больницы Вольфсон в половине седьмого утра. Инсульт. Я приехал через сорок минут — не успел. Он умер за час до того, как я вошёл в отделение реанимации. Врач сказал: «Мы делали всё, что могли». А я стоял в коридоре и думал не о дяде — врать не буду, — а о том, что через три дня, в среду, у меня назначена встреча с покупателем на эту самую квартиру. Дядя сам мне месяц назад сказал: «Продавай, мне тут одному тяжело, переезжаю к сестре в Нетанию». Он уже подписал у нотариуса доверенность на меня. Всё было готово. И тут — вот это.
Собака. Гром. Дядя подобрал его щенком лет семь назад на автостоянке возле рынка Кармель, когда ещё сам ездил туда за рыбой. Пёс жил с ним безвылазно, спал у кровати. Я его боялся, если честно — здоровый, чёрный, смотрит так, будто оценивает тебя на профпригодность. У меня дома аллергия у младшей на шерсть, жена сразу сказала: «Даже не думай его везти к нам». А оставить в пустой квартире — так квартиру я должен был в понедельник показывать риелтору, Мири её звали, из агентства на улице Бен-Гурион. Куда я с собакой?
Так я оказался в той клинике на первом этаже, на улице Герцль, с поводком в руке. Да, я соврал администраторше — сказал, что прямо с похорон. Не с похорон я был, похороны только через два дня назначили, ждали разрешения от хевра кадиша. Просто было проще так сказать, чтобы не объяснять, что мне просто некогда возиться с собакой умершего родственника, у которого я, между прочим, единственный близкий человек, и мне теперь разгребать все его дела — от квартиры до счёта в Банк а-Поалим.
Она — администраторша, Вера её звали, я запомнил, потому что имя не местное, — смотрела на меня так, будто я украл что-то у неё лично. А я не крал. Я просто устал. У меня три дня до сделки, ипотечный банк ждёт документы, покупатель — семья из Ришон-ле-Циона — уже внесла задаток, десять тысяч шекелей, и если я затяну, они уйдут смотреть другую квартиру в том же доме, этажом выше, там тоже продаётся.
Пёс тогда зарычал на меня, когда я хотел его обратно забрать. Не буду врать — мне стало не по себе. Не от страха даже, а как будто он знал что-то, чего я не знал. Я хлопнул дверью и уехал.
А через три дня всё действительно рухнуло — только не так, как я думал.
В среду утром, за два часа до подписания у нотариуса на улице Алленби, мне позвонила Мири из агентства и сказала, что покупатели попросили отсрочку — их юрист нашёл в тапу, в земельном реестре, старую пометку об обременении на квартиру. Оказалось, ещё в двухтысячных дядя брал ссуду под залог квартиры в кассе Мизрахи-Тфахот и не полностью её закрыл — там оставался долг что-то около сорока трёх тысяч шекелей, зависший, забытый. Без снятия обременения никакая сделка не проходит. А чтобы снять — нужно было доказательство погашения, а бумаги дядя, как выяснилось, хранил не дома. Он их отдал соседке снизу, госпоже Двора Леви, на всякий случай — «если со мной что случится, ты знаешь, где искать». Такая у них была договорённость, я о ней и не подозревал.
Двора мне открыла дверь только после того, как я привёл с собой того самого пса — да, того же Грома, которого я бросил в клинике. Потому что за эти три дня он оттуда сбежал, и его нашли — где бы вы думали — у подъезда дядиного дома в Бат-Яме, он просто вернулся домой, за полтора километра от клиники, по мокрому снегу, никто его не вёз. Вера мне позвонила сама, взяла с меня слово, что я его заберу и оставлю у себя хотя бы временно, пока не найдётся передержка получше. Я взял. Не потому что подобрел вдруг — а потому что мне было стыдно перед соседями, которые уже видели, как пёс третий день сидит у подъезда и ждёт хозяина, которого не будет.
И вот я стою с этим псом у двери Дворы, а она смотрит на Грома, потом на меня, и говорит: «А, так ты всё-таки его не бросил. Ну заходи, документы у меня в шкафу, в конверте с фотографией вашей свадьбы, Ицхак так просил положить — чтобы не потерялись».
Я взял тот конверт. Внутри — квитанция о полном погашении ссуды, оформленная ещё пять лет назад, просто банк забыл снять обременение в реестре, обычная бюрократическая накладка, которую нужно было донести до Мизрахи-Тфахот и потребовать исправления записи в Табу. Я это сделал за один день — юрист агентства помог составить заявление. Сделка прошла с задержкой на неделю, но прошла: квартиру купили за один миллион сто двадцать тысяч шекелей.
Из этих денег я не взял себе всё. Я отложил четырнадцать тысяч шекелей — ровно столько, во сколько ветклиника оценила годовое содержание собаки: корм, прививки, кастрацию, которую Гром так и не сделал при дяде. Отвёз эти деньги Вере лично, в конверте, и сказал: пусть будет на его имя, как депозит, если он останется у вас на передержке, или если найдёте ему хозяина — отдайте им. Себе я Грома всё-таки не взял: жена была категорична, аллергия у дочки — это не то, чем можно рисковать. Но я теперь каждую субботу привожу ему тот самый пакет сушёной говядины, что он любил у дяди, «Petfresh», из зоомагазина на Герцль. Прихожу, сажусь на скамейку во дворе клиники, он кладёт голову мне на колено. Не как раньше — не рычит. Может, понял, что я всё-таки вернулся. А может, ему просто нужен был кто-то, кто хотя бы иногда приходит.
