Нина сидела в кухне и смотрела на три тарелки. Она накрыла их бездумно — как всегда, перед пятницей, когда Шай с семьёй заявлялся «просто так, мама, мы мимо ехали». Только сегодня вокруг было тихо. Новая личинка в двери блестела смазкой, третий ключ лежал у соседа с первого этажа, а телефон молчал.
Первый звонок раздался в четверть шестого. Шай не звонил, он уже стоял у двери и наяривал старым ключом. Скрежет металла о металл получился ровно такой, как Нина себе представляла. Она не спешила подходить.
— Ма, чё с замком? — голос в трубке был сбитый, злой. — Он у тебя сдох совсем, ключ не проворачивается.
— Замок нормальный, — сказала Нина. — Просто у тебя ключ больше не подходит.
Она стояла в прихожей, метрах в двух от двери, и слышала, как Шай сопит на лестничной клетке. Бейт-Шеан, девятиэтажка на улице ха-Ярден, лифт вечно чинят, поэтому он, конечно, перся на седьмой пешком с двумя пакетами. В одном — наверняка бельё, во втором — хлебницы или старый тостер. «Мама разберётся».
— То есть как это — не подходит? — переспросил он. — Ты чего, ма?
— Я сменила замок, — ответила Нина и сама удивилась, как ровно звучит голос.
Повисло молчание. Долгое. Она прижалась лбом к холодной косячной планке и ждала.
— Мама, у меня Илана в машине, дети на заднем сиденье, у нас бак с бельём, — зачастил Шай. — Что значит «сменила»?
— Позвони завтра. Скажи: мама, можно мы в пятницу приедем на ужин? И я скажу: да. Но ты позвони.
Всё началось не вчера. Всё началось семь лет назад, когда Арик умер. Рак лёгкого, четыре месяца — и нет человека. Арик был водителем автобуса, двадцать восемь лет за рулём, ни одной аварии. Он умел говорить «нет» без крика. Скажет: «Шай, сначала позвони» — и Шай звонил. Скажет: «Ноа, стиральная машина стоит шестьсот шекелей, поезжай в „Электрик Депот“» — и Ноа ехала.
Нина не была Ариком. Семь лет после его смерти она училась быть Ариком — и не выучилась.
Сначала это была Ноа, старшая. Парикмахер, двое детей, вечно между клиентками и школой. Через две недели после похорон приехала «на часок» — осталась на выходные. Потом пошло по накатанной: в пятницу утром ключ в замке, шаги в коридоре, «мам, это я, лежи-лежи». А Нина не лежала — она вскакивала в семь утра, потому что в её квартире кто-то был. Чужой в её доме. Свой чужой.
Шай действовал тоньше. Приезжал с Иланой и детьми в пятницу на ужин, о котором никто не предупреждал, но которого все ждали. Илана усаживала Алончика и Михаль за стол и говорила: «Бабушка, есть курица?». Бабушке было шестьдесят два, у бабушки два больных колена и счёт за арнону в шестьсот двадцать шекелей на холодильнике, но курица была. Потому что Нина готовила. Потому что так было легче, чем объяснить, что она не ресторан.
Потом началось с бельём. «Мама, наша машина сломалась» — это было три года назад, в январе. Стиральная машина Шая и Иланы сломалась в январе и волшебным образом не чинилась до июня. В июле Нина купила им новую, за тысячу двести шекелей, с доставкой. Думала — вопрос закрыт. Через девять дней Илана снова стояла в прихожей с баулом. «Ваша старая „Бош“ как-то мягче стирает, Нина, можно я пока у вас?».
Нина не могла отказать. Потому что как откажешь собственным детям? Как откажешь внукам? Арик умел. Арик говорил: «Шай, поставь на паузу, подумай, как ты заходишь». И Шай думал. Но Арика не было, а Нина за семь лет так и не нашла в себе его тон.
В воскресенье утром всё закончилось.
Нина лежала с гриппом, тридцать восемь и семь, в пижаме, с кружкой чая и пачкой салфеток. Она услышала, как ключ входит в замочную скважину, — и внутри что-то оборвалось. Ноа вошла, не постучала, прошла на кухню, хлопнула дверцей шкафа.
— Мам, чего так темно? — крикнула она. — Я возьму пару банок с балкона, у меня клиентка с утра без маринада вообще.
И всё. Ни «как ты», ни «что с лицом», ни одного вопроса. Даже не заметила, что мать лежит под одеялом в два часа дня.
Нина слушала, как Ноа снимает с полки банки с маринованными огурцами, как звенит стекло в пакете, как щёлкает входная дверь. И лежала.
Вечером она позвонила Моше с первого этажа. Моше было семьдесят, он держал на пенсии маленькую мастерскую по замкам и чинил двери всему дому. Пришёл с ящиком, с новой личинкой и с банкой домашнего хумуса. Работал час.
Дал три ключа. Один Нина повесила на поясную сумку, второй — в ящик с бумагами, третий — ему.
— Если что, Нина, — сказал Моше, протягивая ей ключ и глядя в пол. — Если упадёшь, если помощь нужна. Ты главное — позвони сперва. Я постучу.
Он всегда стучал. За семь лет ни разу не вошёл без стука. Ни разу не взял банку с балкона, не оставил грязную чашку в раковине. Поэтому третий ключ был у него.
И вот теперь Шай топтался под дверью с двумя пакетами.
— Мама, это ты серьёзно? — спросил он.
— Серьёзно. Я хочу, чтобы вы звонили. Чтобы спрашивали, можно ли приехать, удобно ли, есть ли у меня силы. Чтобы это был мой дом, а не прачечная.
— Прачечная? — Шай будто поперхнулся. — Ты чего такое говоришь?
— То, что должна была сказать три года назад.
Она смотрела на старый ключ, который всё ещё висел на крючке у двери. Ключ, который больше ничего не открывал. Нина сняла его и положила в карман халата.
— Илану в машину отведи, — сказала она. — Скажи ей, пусть едет домой. А ты поднимись один, без пакетов. Поговорим.
Шай молчал. Она слышала, как он дышит ртом, как трётся рукав куртки о стену, как где-то на нижнем этаже скрипит дверь Моше.
— Без пакетов, — повторила Нина и нажала отбой.
Он поднялся. Теперь уже без вещей. Сел на ступеньку рядом с её дверью — она слышала, как он уселся, как стукнул затылком о стену.
— Ма, — тихо сказал он в закрытую дверь. — Я просто… я не думал, что тебе это мешает.
— Мешает, — ответила Нина через дверь. — Ещё как мешает.
Она стояла у глазка и видела его макушку. Лысеет. В сорок два лысеет, и лицо красное, и глаза бегают, как когда-то в детстве, когда он разбил её фарфоровую статуэтку и врал, что мяч сам влетел.
— А Ноа? — спросил Шай.
— Ноа узнает, когда попробует открыть своим ключом.
Он просидел под дверью ещё минут десять. Потом ушёл. Нина слышала, как хлопнула входная дверь внизу, как завёлся мотор, как Илана что-то спросила на высокой ноте — слов не разобрать. Потом тишина.
Она прошла на кухню. Те же три тарелки. Нина собрала их, поставила в шкаф. Потом достала одну обратно.
На третий день позвонила Ноа. Вечером, в девять.
— Мам, ты что там с замком сделала? Я сегодня заезжала за банками, а ключ…
— Сменила, — сказала Нина. — Приезжай в четверг на кофе. Я испеку «бабку». Но позвони с утра и спроси, можно ли.
Ноа долго молчала. Потом сказала: «Ладно» — и отключилась.
Нина стояла у окна. Напротив, в доме на холме, в одной из квартир зажёгся свет. Она смотрела туда долго, как будто этот свет мог ей что-то объяснить. Потом открыла ящик, где лежали старые фотографии. Нашла Арика. Поставила карточку на кухонный стол, к тарелке.
В четверг в одиннадцать утра раздался звонок.
— Мама, можно я приеду? — голос Ноа был тихий, будто она пробовала эти слова впервые.
— Можно, — ответила Нина. — Я испекла.
Ноа приехала через сорок минут. Позвонила в дверь. Не вставила ключ. Позвонила. Нина открыла.
Дочь стояла на пороге с цветком в горшке, с каким-то непонятным фиолетовым кустиком, который ей наверняка отдали в цветочном за бесценок.
— Это тебе, — буркнула Ноа, проходя в кухню.
Постояла, огляделась. Увидела три банки маринованных огурцов на столе, которые Нина приготовила заранее. Увидела кусок пряной бабки на блюде.
— Мам, я просто не привыкла звонить, — сказала она, усаживаясь. — Мы же всегда так.
— Вот теперь будет иначе, — сказала Нина и налила ей кофе.
Через двадцать минут хлопнула дверь. Ноа ушла с банками, с половинкой бабки в фольге и, кажется, без обиды. Во всяком случае, у двери обернулась и сказала: «Завтра наберу».
А вечером позвонил Шай.
— Мам, — сказал он. — Мы завтра в шесть. Пять человек. Ты как?
— Я как, — ответила Нина. — Приезжайте. Только привезите вон ту свою кастрюлю, которую вы у меня забрали в прошлом году. Я по ней соскучилась.
Шай засмеялся. Коротко, смущённо. Сказал: «Хорошо, мам» — и повесил трубку.
Нина вышла на балкон. Над Бейт-Шеаном висел густой, тёплый вечер, с севера тянуло эвкалиптом, внизу, у подъезда, горел фонарь. Она достала из кармана старый ключ — бесполезную латунную вещицу с зазубринами, которую когда-то получили все, кому она не умела отказать. Подержала на ладони. Потом зашла в дом, открыла кухонный ящик, куда бросала крышки от банок, чеки и старые батарейки, и выбросила ключ туда. На дно. К хламу.
В дверь позвонили.
За дверью стоял Моше. В руке — пакет с лимонами, под мышкой — свежая газета.
— Постучать можно? — спросил он.
— Ты уже позвонил, — ответила Нина и открыла дверь.
