Максим заглушил двигатель и еще с минуту сидел в машине, глядя на темные окна квартиры на седьмом этаже. Десять вечера. Для него — почти детское время, обычно домой он добирался ближе к полуночи. Сегодня сорвалась встреча с подрядчиками, и он поехал домой, даже толком не предупредив. Не то чтобы Ульяна ждала.
Смешно — раньше он мечтал, чтобы она перестала дергать его сообщениями. «Ты когда будешь?», «Купи хлеба, если еще не поздно», «Малой спросил, почему папа не приходит ужинать». Телефон молчал уже месяца четыре, и Максим поначалу выдохнул. Наконец-то перебесилась, поняла, что он не на танцы ходит, а деньги зарабатывает. Он руководил отделом логистики в международном перевозчике — Львов, таможня, бесконечные фуры с товаром, задержки, проблемы с документами. Кто-то должен был крутиться. Он и крутился.
В лифте пахло кошачьей мочой и почему-то — сладко, ванилью. Соседка с восьмого этажа пекла булочки. Максим вошел в квартиру, скинул ботинки у порога и замер.
На кухне горел свет. И пахло горелой вишней.
Он прошел по коридору, стараясь не шлепать босыми ногами по ламинату. Ульяна стояла спиной к двери и оттирала противень. На плите, прикрытая полотенцем, стояла стеклянная форма с пирогом — верх пригорел, но в целом выглядело съедобно. Рядом лежал телефон, из динамика доносился голос — женский, незнакомый. Ульяна слушала какой-то подкаст про выгорание и материнство.
— Привет, — сказал Максим.
Она обернулась. Не вздрогнула, не улыбнулась — просто кивнула и снова повернулась к раковине.
— Рано ты. Пирог вон. В холодильник убрать хотела. Думала, придешь — уже спать буду.
— А Тёма где?
— У мамы. До субботы.
Максим сел на табуретку возле окна. Он смотрел, как Ульяна домывает посуду, вытирает стол, складывает полотенце. Движения точные, экономные, без суеты. Чужая женщина, которая живет в его квартире, готовит еду, стирает его футболки и растит его сына.
— Уль, ты подкаст слушаешь? — спросил он, просто чтобы что-то сказать.
— Слушаю.
— О чем?
— О том, как не сдохнуть, когда пашешь в четыре смены, а муж считает, что ты просто дома сидишь.
Максим усмехнулся, но Ульяна не поддержала. Она достала из шкафчика два пакетика с мятой, бросила в чашку, залила кипятком. Одну чашку — себе. Вторую? Нет. Он смотрел на этот одинокий пакетик, и до него медленно доходило: ему чай не предлагали.
Год назад она бы достала его любимую кружку — ту самую, с идиотской надписью «Лучшему логисту», которую сын разрисовал акриловыми красками в школе. Поставила бы перед ним, подвинула бы сахарницу. Сейчас — ничего.
Он поднялся, сам взял кружку с полки, налил чай. Сел обратно. Ульяна помешивала мяту ложечкой и смотрела куда-то за окно, на фонарь возле детской площадки.
— Как там твой проект? — спросил он.
— Никак. Сдала в пятницу. Сказали — ждать ответа недели две.
Ульяна работала архитектором-дизайнером в небольшой студии. Год назад у них был совместный проект с бюро из Киева, она делала подсветку для торгового центра под Подолом. Максим тогда даже не поинтересовался, сдали они объект или нет. Просто было не до того — горела поставка в Румынию.
— Слушай, а давай в субботу куда-нибудь сходим? — предложил он. — Тёма у твоей мамы, можем вдвоем.
Ульяна сделала глоток и ничего не ответила. Потом поставила чашку и посмотрела на него прямым, очень спокойным взглядом. Так смотрят на мебель, которую думаешь — не передвинуть ли.
— Макс, ты чего хочешь?
— Ну… провести время вместе. Мы давно никуда не выбирались.
— Мы давно ничего не выбирали вместе, — поправила она. — Ты выбирал работу. Я выбирала, в какой кружок записать Тёму, чем кормить, когда вызывать сантехника и как платить ипотеку, потому что ты вечно занят. А теперь ты хочешь в субботу в кино.
Он отхлебнул чай. Мята была горьковатой.
— Уль, ну так я же не для себя…
— Для нас, знаю. — Она откинулась на спинку стула и скрестила руки. — Макс, я перестала злиться еще в декабре. Помнишь декабрь? Тёма заболел, температура сорок, я полночи с ним сидела, а ты был в Хмельницком, решал что-то с таможней. Я звонила — ты сбросил. Написал: «Занят, позже». Я не стала ждать «позже». Вызвала такси, сама в больницу, сама анализы, сама всё. И где-то в очереди в регистратуру я поняла: я больше не жду.
Максим молчал. Он помнил тот декабрь — снег, гололед, скандал на границе, фуры стояли третьи сутки. Домашние дела казались чем-то далеким, почти неважным.
— Я не перестала тебя любить, — продолжила она. — Просто перестала вкладывать. Понимаешь разницу? Ты говоришь — «провести время вместе». Но вместе — это когда оба вкладывают. А ты хочешь, чтобы я снова начала, а ты — как удобно. Когда есть окошко в графике.
Она допила чай и встала.
— Я спать. Пирог попробуй. Там снизу нормальный, я подгоревшее срезала.
Максим остался на кухне один. За окном ветер раскачивал фонарь, тени прыгали по стенам. Он отрезал кусок пирога — вишня была кислой, тесто суховатым. Ульяна всегда пекла прекрасно, но сегодня, кажется, передержала в духовке. Или просто ей было неважно, получится ли.
Он сидел и вспоминал. Как год назад она встречала его в прихожей — выбегала босиком, целовала в щеку, пахла карамелью и детским шампунем после купания Тёмы. Как на холодильнике висели дурацкие магниты с их совместными фото из Карпат — она каждый месяц обновляла, печатала снимки. Сейчас магнитов не было. Холодильник был чистый, белый, без единой бумажки.
Он подошел, открыл морозилку. Магниты лежали в лотке для льда — стопкой, лицом вниз.
Максим закрыл дверцу и уперся лбом в холодный пластик.
На следующий день он приехал домой в шесть. С работы ушел ровно в пять — прикрыл ноутбук посреди письма от заказчика, сказал секретарю, что его нет. Купил в супермаркете возле дома лосося, сливки, лимоны и бутылку белого — не шампанское, просто сухое рислинг. Ульяна любила рислинг.
Он открыл дверь своим ключом и услышал смех.
Она сидела в гостиной на подоконнике — забралась с ногами, обхватив колени, и разговаривала по видео. На экране телефона мелькало женское лицо — подруга Лера, Максим знал ее шапочно.
— …Нет, ну он реально думал, что я буду ждать еще год, — говорила Ульяна и смеялась. — Лер, я ему вчера сказала прямым текстом: я перестала вкладывать. А он сидел с таким лицом, будто я на китайском заговорила. Пирог доел, кстати.
— Вкусный? — спросила Лера.
— Ужасный. Я соль с сахаром перепутала. Он даже не заметил.
Они засмеялись вместе, и Ульяна запрокинула голову — Максим увидел ее шею, ямочку над ключицей, рассыпавшиеся волосы. Он не видел ее такой живой уже… сколько? Полгода? Год? Он сам не помнил, когда в последний раз она смеялась при нем, а не просто растягивала губы в вежливой улыбке.
Он кашлянул и вошел.
Ульяна обернулась. Смех погас мгновенно — не испуганно, а просто как лампочка, которую выключили.
— Ладно, Лер, позже наберу. — Она сбросила вызов и слезла с подоконника. — Ты опять рано.
— Я лосося принес. Думал, поужинаем вместе.
Она несколько секунд разглядывала пакет с продуктами, потом перевела взгляд на него.
— Макс, ты как тот мужик из анекдота, который заметил, что кошка сдохла, через неделю.
— Уль, я пытаюсь.
— Ты пытаешься, когда тебе стало некомфортно. Это не попытка. Это реакция на дискомфорт.
Он поставил пакет на стол.
— Хорошо. Но реакция — это уже что-то. Давай я приготовлю. Просто посидим, поговорим.
Ульяна молчала долго. Потом вдруг взяла из пакета лимон, повертела в пальцах.
— Помнишь, как мы познакомились? — спросила она.
— В пробке на Кольцевой. Ты въехала мне в задний бампер.
— Я въехала, потому что ты резко затормозил перед пешеходом. А потом вышел из машины такой злой, в этом дурацком галстуке с жирафами…
— Галстук был классный.
— Галстук был ужасный. — Она почти улыбнулась — уголок губы дернулся вверх и замер. — Но ты дал мне свой телефон и сказал: «Если будут проблемы со страховой — звоните». Я позвонила вечером, хотя проблем не было. Просто хотела услышать голос.
— Я помню.
— А когда началось? Когда ты перестал слышать мой голос?
Максим опустился на стул.
— Не знаю. Три года назад. Может, четыре. Когда пошли большие контракты. Когда появилась ипотека. Когда я решил, что деньги решают всё.
— Деньги многое решают, — сказала она спокойно. — Но они не решают, что ты пропустил, как Тёма научился кататься на велике. Как у меня была выставка в галерее на Пироговке — ты не пришел. Как я лежала в больнице с аппендицитом — ты не пришел. Деньги решали, за что платить. А кто меня за руку держал — это не деньги.
Он сидел и смотрел на ее пальцы — тонкие, с обломанным ногтем на указательном. Раньше она всегда делала маникюр, а теперь, видимо, забила. Или просто не до того.
— Я дурак, — сказал он.
— Это не новость.
— И я хочу обратно.
— Обратно не бывает, Макс. Можно только заново.
Она подошла к столу, взяла лосося и начала разбирать покупки. Открыла сливки, понюхала. Достала сковородку с верхней полки — Максим машинально отметил, что она встала на цыпочки и чуть покачнулась, и он хотел подать руку, но не успел. Она справилась сама.
— Давай готовить вместе, — сказала она, не оборачиваясь. — И там посмотрим.
Он встал и начал мыть лимоны под краном.
Вечер тянулся медленно и тяжело, как первый лед на реке. Они почти не разговаривали, но он чистил рыбу, она помешивала соус, и впервые за долгое время их молчание не было пустым. Оно было наполнено запахом жареного лосося, бульканьем сливок на сковородке и далеким шумом трамвая за окном. Где-то на седьмом этаже соседской высотки лаял шпиц — ровно в десять, как по расписанию. Максим всегда знал, что уже десять, по этому лаю.
Когда сели есть, Ульяна вдруг сказала:
— Ты вчера спросил, кто такой Саня, по телефону. Помнишь?
— Помню.
— Это не мужик. Это Александра. Мы с ней в студии вместе работаем. И знаешь, почему я тебе это говорю сейчас?
— Почему?
— Потому что полгода назад ты бы не спросил вообще. А если бы спросил — я бы, наверное, соврала, что это подруга, чтобы ты не думал лишнего. А сейчас мне всё равно, что ты думаешь. И вот это «всё равно» — оно и есть самая страшная штука. Не обида. Не скандалы. А когда уже всё равно.
Он отложил вилку.
— Уль, а что мне сделать? Вот прямо конкретно.
— Ничего такого, чего ты не готов делать год. Два. Пять. Ты можешь прийти вовремя раз. Два. Неделю. А потом — опять завал, контракт, «я занят». Я не хочу снова в это вляпаться. Понимаешь? Я устала падать.
Она доела рыбу, встала и открыла рислинг, который он принес. Разлила в два стакана — обычных, граненых, без ножек.
— Давай так, — сказала она, поднимая стакан. — Ты не обещаешь, что изменишься. Ты просто начинаешь быть здесь. Каждый день. Неделю. Месяц. И если я замечу — я скажу. Если нет — не скажу. Ты сам поймешь.
Они чокнулись. Вино было холодным и кисловатым, как та вишня вчера.
Прошло три месяца.
Максим уходил с работы в шесть. Не в пять — не получалось, бизнес есть бизнес, — но в семь он уже сидел дома, выключив рабочий телефон. Он забирал Тёму с футбола по средам. По пятницам они с Ульяной ходили на рынок возле Привокзальной — она выбирала творог и зелень, он таскал сумки. Сначала она молчала и словно ждала подвоха. Потом — начала рассказывать. Про студию. Про новый заказ из Ивано-Франковска. Про то, что Тёма спросил, откуда берутся дети, и она не нашлась, что ответить.
Они еще не спали вместе — Ульяна сказала, что не готова, и он не давил. Но однажды вечером, когда он мыл посуду, она подошла сзади, положила ладонь ему между лопаток и постояла так секунд десять. Потом сказала: «Спасибо». И ушла.
Он домыл тарелки и понял, что ревет. Беззвучно, глотая слезы, глядя в мыльную воду. Ему сорок два, он руководит отделом, у него в подчинении двадцать человек, он может договориться с кем угодно — с таможней, с румынами, с поляками, — но вернуть жену оказалось сложнее, чем построить бизнес. И в то же время проще. Просто быть. Просто слушать. Просто не уходить.
В субботу утром он проснулся и услышал смех на кухне. Ульяна говорила по телефону с той самой Лерой, и опять смеялась. Он лежал и слушал этот смех, и ему было тепло.
Через минуту она заглянула в спальню.
— Проснулся? Я оладьи жарю. Иди.
Он встал, накинул футболку и пошел на кухню. На столе стояла тарелка с оладьями, сметана в розетке, мед в стеклянной банке. И две кружки — его, с жирафами, и ее, с каким-то абстрактным рисунком. Рядом лежал телефон, на экране горел открытый чат с подругой.
Ульяна мельком глянула и выключила экран. Но он успел прочитать последнее сообщение. Лера спрашивала: «Ну что, возвращается мужик?»
И Ульяна ответила: «Кажется, да».
Максим сел за стол, взял оладью, макнул в мед.
— Вкусно, — сказал он.
— Я знаю, — ответила она и впервые за долгое время улыбнулась ему — не вежливо, а по-настоящему. Ямочкой на правой щеке. Как тогда, в пробке на Кольцевой, когда он вышел из машины в дурацком галстуке с жирафами, а она выглянула из своего старого «Пежо» и почему-то улыбалась, хотя только что помяла ему бампер.
За окном тарахтел трамвай, на детской площадке орали дети, и соседский шпиц начал лаять — но не в десять вечера, а сейчас, в субботнее утро. Видимо, у шпица тоже что-то поменялось.
