В то субботнее утро Краковский рынок гудел, как улей. Между рядами с зеленью плыл запах укропа и мокрого асфальта — с ночи моросило, и продавцы то и дело стряхивали воду с тентов. Я стояла у прилавка с творогом, прикидывая, брать домашний или магазинный, когда заметила его.
Мужчина выбирал черешню — пробовал по одной, вертел в пальцах, что-то спрашивал у продавщицы. Вроде бы ничего особенного. Но что-то в том, как он стоял — чуть скособочившись, выставив левое плечо, — заставило меня замереть с кошельком в руке. Старая привычка. Когда-то я знала каждое его движение.
Это был Павел.
Мой бывший зять.
Он обернулся, словно почувствовал взгляд. И я увидела, как изменилось его лицо. Не просто похудел. Не просто коротко подстригся и отпустил бороду. Исчезла затравленная складка между бровей, которая не сходила последние два года их брака с Лесей. Плечи расправились. Даже куртка на нем сидела иначе — не мятая, не с чужого плеча, а добротная, по размеру.
Я машинально отвела глаза. Поздно.
— Галина Петровна? — его голос прозвучал спокойно, почти буднично. — Добрый день.
Я втянула воздух. Можно было сделать вид, что не узнала. Можно было отрывисто кивнуть и пройти мимо — имела полное право, между прочим. После всего, что я ему наговорила, когда они разводились. После того, как я орала у подъезда: «Чтоб духу твоего здесь больше не было, альфонс несчастный!»
А теперь он стоит с пакетом черешни и смотрит на меня без тени злобы.
— Добрый день, Паш, — выдохнула я.
Пауза затянулась секунд на десять. Дождь снова закапал, продавщица за соседним прилавком накрыла зелень пленкой. Он качнул пакетом в руке, будто не знал, куда его деть.
— Может, кофе выпьем? Тут рядом новую кофейню открыли. Заодно переждем, пока утихнет.
И тогда я сделала то, чего сама от себя не ожидала.
— Да ну ее, ту кофейню, — буркнула я. — У меня в хате турецкая джезва стоит, еще от бабки. И штрудель позавчерашний остался. Пошли.
Он моргнул. Я тоже. Слова вылетели быстрее, чем я успела их обдумать.
Жила я в пяти минутах ходьбы — в старой двушке на Городоцкой. Пока поднимались по лестнице, я лихорадочно перебирала в голове, что он сейчас увидит. Немытую чашку в раковине. Лесин школьный портрет на серванте — я так и не убрала, хотя с выпускного прошло одиннадцать лет. Кота, который непременно начнет тереться о его брюки. Но Павел, казалось, не замечал беспорядка. Он стоял в дверях кухни, пока я возилась с джезвой, и не произносил ни слова.
А после сказал:
— А помните, как вы меня учили кофе варить? У вас еще пенка три раза убегала.
Я чуть не выронила турку. Воспоминание было таким домашним, довоенным, из времени, когда всё еще было хорошо. Когда он еще звал меня «мама Галя» и таскал с базара тяжеленные сумки.
За штруделем я и начала. Сперва — про внука. Матвейку. Как он растет, что пошел в первый класс, как похож на отца — такой же упрямый, с ямочкой на подбородке. Павел слушал, и кофе стыл в его чашке.
А потом я замолчала. Потому что чашка была та самая. С отбитой ручкой. Он всегда пил только из нее.
— Паш, — сказала я. И голос дал трещину. — Ты прости меня.
Он поднял голову.
— Я ж ни черта не знала. Леся мне наплела с три короба — что ты не работал, что деньги из семьи тянул, что квартиру вашу продать хотел, чтобы долги покрыть. А я… я поверила. Понимаешь? Своей же дочери поверила.
Он сидел неподвижно, только пальцы сжимали отбитую ручку.
— А потом оказалось, что это она с тем хмырем из Киева спуталась. Еще когда вы женаты были. Продажа квартиры — ее идея. И долги — ее, кредитные карточки, оформленные на тебя. — Я всхлипнула. — Я ж на тебя всех собак спустила.
Павел долго смотрел в окно. По стеклу ползли капли, внизу, на Городоцкой, гудел трамвай.
— Знаете, что было самое тяжелое? — спросил он наконец. — Не то, что Леся ушла. Не кредиты. А то, что вы даже не захотели выслушать. Дверь перед носом захлопнули и всё. Я ж к вам как к родной матери относился.
Эти слова ударили сильнее, чем если бы он накричал.
— Я знаю, — сказала я, и голос упал почти до шепота. — Знаю.
Он вздохнул, покрутил в пальцах надколотую ручку чашки. А потом неожиданно улыбнулся — устало, но без надрыва.
— Галина Петровна, давайте не будем. Что было — прошло. Вы Матвейке лучше расскажите, какая у него бабушка боевая. А то он меня всё про вас спрашивает.
Я замерла.
— Спрашивает?.. Он что, помнит меня?
Павел удивленно поднял бровь.
— Так вы ж ему в пять лет самокат подарили. Он с него, по-моему, не слезал полгода. А потом еще тот случай в цирке, когда клоун вас обоих на сцену вытащил. Он до сих пор смеется.
Я не знала, плакать мне или смеяться. Оказалось, что все эти два года, пока я корила себя и думала, что потеряла и зятя, и внука, Матвейка помнил самокат и циркового клоуна. И спрашивал про бабушку.
— Паш, а можно я… — я осеклась. — Можно мне с ним увидеться?
Он отставил чашку.
— В воскресенье у нас велопрогулка в Стрыйском парке. В одиннадцать. Приходите.
Я только головой отрывисто кивнула.
В воскресенье я пришла за сорок минут до назначенного. Купила огромный пакет карамели, какую Матвей любил в детстве — и надеялась, что за два года его вкусы не изменились. Сердце колотилось где-то в горле. Я стояла возле входа в парк, перебирала в руках ремешок сумки и высматривала в толпе знакомый силуэт.
Они приехали вдвоем. Матвейка сидел на детском велосипеде, Павел катил свой рядом. Мальчишка вытянулся, повзрослел — и смотрел на меня серьезными темными глазами. Совсем отцовскими.
— Бабушка! — завопил он, бросил велик и понесся ко мне через аллею.
Я присела на корточки, и он влетел в мои объятия с разбегу. Запах детского шампуня, разгоряченные после езды щеки, тонкие руки, обхватившие мою шею. Я вжалась лицом в его курточку, чтобы не разреветься на виду у всего парка.
Потом был долгий день. Мы катались по аллеям, кормили лебедей в пруду, ели мороженое, несмотря на прохладу. Матвей болтал без умолку — про школу, про новую компьютерную игру, про друга Виталика, который проглотил монетку. Павел шел чуть позади и молча улыбался.
С того воскресенья всё и началось. Сперва — прогулки по выходным. Потом — совместные ужины у Павла. Он жил в небольшом домике в пригороде Львова, доставшемся ему от тетки. Старом, требующем ремонта, но уютном. Я помогала ему с Матвеем, когда он задерживался на работе. Потом просто стала приезжать без повода — привозила домашние заготовки, пекла его любимый наполеон, пересаживала цветы в палисаднике.
Леся узнала обо всем через полтора месяца. Позвонила поздно вечером — голос звонкий, срывающийся:
— Мам, что это значит? Мне люди говорят, ты с Пашкой чуть ли не живешь! Ты с ума сошла?!
Раньше я бы испугалась. Раньше я бы начала оправдываться, выкручиваться, обещать, что всё прекращу. Но в этот раз что-то перемкнуло.
— Леся, — сказала я ровно. — Я тебя очень люблю. И всегда буду любить. Но перестань кричать.
Она задохнулась.
— Ты… ты его защищаешь? А я? Я твоя дочь!
— Дочь, — согласилась я. — Та дочь, которая соврала мне. Которая подставила мужа. Которая полгода не звонит матери просто так — только когда надо денег занять. Павел не просил меня защищать его. И знаешь, я не защищаю. Я просто хочу видеть внука и помогать человеку, который оказался в сто раз порядочнее, чем я думала.
Она бросила трубку.
Три недели телефон не звонил. Три недели я места себе не находила, но не перезванивала. А потом — эсэмэс: «Мам, давай встретимся. Ты, я и Паша. Вместе».
Встретились в той самой кофейне, куда Павел звал меня полгода назад. Леся сидела бледная, нервно крутила на пальце кольцо, оставшееся еще от первого брака. Павел был собран и не проронил ни слова. А я держала остывшую чашку обеими руками и смотрела на них — на бывших мужа и жену, которые сидели за одним столом в одной комнате, но между ними, казалось, всё еще лежал двор с мокрым асфальтом, как тогда, в день их последнего скандала.
Леся заговорила. Сбивчиво, то и дело обрывая фразу на полуслове.
— Мама… Паша… я не знаю, как начать. — Она смотрела в столешницу, кольцо на пальце вращалось всё быстрее. — Эти кредитки… я правда оформила их на Пашу. Мне казалось, так будет проще, я отдам, честное слово, отдам всё до копейки… — она сглотнула, голос сорвался на сип. — А квартиру я хотела продать, потому что боялась. Боялась, что он узнает про Киев, про Артема, и выгонит меня. Думала — продадим, купим поменьше, разница уйдет на мои долги, и никто ничего не узнает.
Она перевела дух и подняла на Павла мокрые глаза.
— А потом просто испугалась во всём признаться. И наговорила маме такого, что самой тошно. Я знаю, ты не простишь. Но я хотя бы сказала как есть.
Павел ничего не ответил на это. Он отодвинул чашку, поднялся, застегнул куртку.
— Леся, я никогда не запрещал тебе видеться с сыном. И не собираюсь. А с Галиной Петровной… — он обернулся ко мне у дверей, — с Галиной Петровной разбирайся сама. Тебе есть за что просить прощения.
И вышел, оставив нас вдвоем.
Вечером я стояла на своей кухне и мыла ту самую чашку с отбитой ручкой. За окном снова моросило. На плите шипела глазунья. В соседней комнате Матвейка раскладывал на полу новую настольную игру — Леся привезла ему в подарок и теперь, сидя на корточках, помогала разбирать правила. Из-за стены доносился их смех.
Я провела пальцем по трещине на чашке. Поставила ее на полку к остальным, вытерла руки о фартук и пошла на звук детского голоса.
