Наталья запомнила тот вечер не из-за дождя, хотя он хлестал по стёклам маршрутки так, что дворники не справлялись. Она запомнила запах: мокрый асфальт, чей-то одеколон и яблоки. Яблоками пахло от мужчины, который протянул ей выпавший из сумки кошелёк.
— Держите, выпал у турникета, — сказал он, и она подняла глаза.
Волосы с проседью, кожаная куртка, руки с широкими ладонями. Лет сорок пять. Спокойный, будто этот дождь и давка в час пик его вообще не касались. Наталья пробормотала «спасибо» и взяла кошелёк. На следующей остановке он вышел вместе с ней — оказалось, живут в соседних домах.
Через три дня пришло сообщение: «Я Максим, с кошельком. Кофе на Крещатике, суббота?»
Ей тридцать девять. Сыну Кириллу четырнадцать, он носит чёрные футболки с надписью «Pantera» и разговаривает односложно. Последний раз Наталья красилась на Новый год, и то — перед зеркалом в лифте, потому что дома забыла.
Она сказала «да».
Кирилл почуял перемену в тот же вечер. Мать стояла у плиты и молчала. Не как обычно — уставшим, пустым молчанием, а как-то иначе. Словно прислушивалась к чему-то внутри.
— Ты какая-то не такая, — сказал он, разворачивая «Твикс». — Что, премию дали?
— Нет. Познакомилась с человеком. Хороший, взрослый.
Фантик замер на середине.
— С мужчиной?
— Ну да, с мужчиной. В субботу придёт, ужин сделаю.
Кирилл швырнул шоколадку на стол. Развернулся и вышел в коридор так, что половица скрипнула под каблуком кроссовка. Дверь в комнату закрылась с тихим, каким-то обещающим щелчком. Наталья решила: ну, подросток, перебесится.
Максим пришёл в субботу. Принёс «Шардоне» и «Рафаэлло», зачем-то снял ботинки ещё на лестничной клетке — не хотел наследить. Наталья суетилась: салат оливье, котлеты по-киевски, та самая скатерть, которую она доставала только на Пасху. Кирилл вышел из комнаты через полчаса. Встал в дверях кухни, прислонился к косяку.
— Здоров, — сказал Максим и поднял ладонь. — Я Максим.
— А я Кир, — сын ладонь не поднял. — Ма, а у нас майонез закончился. Ты вообще знала?
— Кирилл! — вспыхнула Наталья. — Ты можешь нормально поздороваться?
— Так я и поздоровался, — он пожал плечами, развернулся и ушёл.
За ужином он гонял по тарелке горошек, не проронив ни слова, а когда Максим начал рассказывать про свой автосервис на Подоле, демонстративно вставил наушники. Наталья сжимала ножку бокала так, что побелели пальцы.
Дальше стало хуже. Кирилл перестал с ней разговаривать. Вообще. Вопросы про школу повисали в воздухе; он ел, глядя в телефон, а на «спокойной ночи» отвечал только движением бровей. Каждое появление Максима он встречал одинаково: выходил из гостиной и включал музыку за стеной — одну и ту же песню, по кругу.
— Может, ему психолог нужен? — спросил Максим как-то вечером.
— Может, и нужен, — ответила Наталья. — Только деньги где?
Через полгода задержка пришла, как снег в апреле: нежданно и всё перечеркнув. Тест с двумя полосками Наталья купила в аптеке возле цирка. Самый дешёвый, в бело-розовой коробке. В ванной пахло хлоркой и Кирилловой пеной для бритья. Она держала тест, а в голове звенело: тридцать девять, съёмная квартира на Троещине, сын, который не разговаривает, и мужчина, который никаких обещаний не давал.
Максим не стал ничего обещать и теперь.
Они встретились в кафе возле метро «Оболонь». Кружки с американо, пар, запах корицы из соседней пекарни. Максим слушал, помешивая кофе ложечкой, и долго не произносил ни звука.
— Слушай, Наташ, — сказал наконец. — Ты знаешь мою позицию. У меня Дашке ещё семь лет ипотеку платить. Я думал, у нас всё по-честному.
— Это ребёнок, — сказала она глухо.
— Это твой выбор, — он перевёл глаза на барную стойку. — Если на аборт — я денег дам. Клиника есть на Виноградаре, там чисто, проверенная. Если нет — ну, прости. Я пас.
Он оставил на столе двести гривен за кофе, поцеловал её в макушку и ушёл. От него пахло тем же одеколоном, что и в первый день, но теперь к нему примешивался запах карамельного сиропа от соседнего столика. Сладкий, тошный. Наталья смотрела на дверь и пересчитывала плитки на полу: шесть, четырнадцать, двадцать две.
Дома её ждал Кирилл. Стоял на кухне и пил молоко из пакета. На ней была его старая футболка с выцветшим «Пикачу», которую он не снимал неделями.
— Я беременна, — сказала Наталья, и голос прозвучал так, будто это не её голос, а кого-то другого.
Пакет замер. Он опустил руку, провёл тыльной стороной ладони по губам. Повернулся.
— От Максима?
— Уже нет.
Пауза растянулась на пятнадцать секунд. Наталья слышала, как в раковине капает кран: кап, кап, кап. Сосед сверху двигал стул. За окном орали чайки — ветер гнал их с Днепра.
— Я же тебе говорил, — сказал он. — Я же сразу сказал, ма. Что он гнилой. Ты не слушала.
— Кир…
— Ты ему поверила. А мне — нет. Мне — нет. Ясно теперь?
Он впервые за полгода посмотрел ей прямо в глаза. И вышел.
Дверь хлопнула так, что с полки в коридоре упала фарфоровая собачка — подарок покойной бабушки. Наталья подбирала осколки и резала пальцы, а за стеной, у соседа, выключили телевизор — слушали.
Дальше был ад, разделённый на недели. Токсикоз такой, что она не могла подойти к плите: запах гречки выворачивал наизнанку. Кирилл готовил себе сам — макароны с кетчупом, пельмени, бутерброды. Не говоря ни слова. Когда Наталья пыталась заговорить, он уходил. В комнате у него гудело: «Metallica», «Slayer», что-то новое, с рваными гитарами. Иногда она стучала в стенку: сделай тише. Он делал.
После УЗИ она пришла домой с мокрыми глазами и села в прихожей. Кирилл выглянул из комнаты.
— Девчонка, — сказала она.
— Мне всё равно, — ответил он и закрылся.
Наталья тогда ещё не знала — он врал.
Ночь. Вязкая, бесконечная, замешанная на детском крике. Катя не спала. Второй час подряд. В третий раз за эту ночь. Или в четвёртый — Наталья уже сбилась со счёта. Колики начались на прошлой неделе и не уходили. Врач в поликлинике на Сапёрной сказал: «Просто перерастёт, давайте Эспумизан». Эспумизан не помогал.
Наталья качала дочь на руках и сквозь зубы пела «Ой, ходить сон». Песню, которую ей пела мама, а маме — бабушка где-то под Белой Церковью. Колыбельная обрывалась на середине — она не помнила слов. В голове был только гул и липкая, вязкая пустота. Ей казалось, что она перестала быть человеком и превратилась в механизм для укачивания.
Где-то там, за стеной, спал Кирилл. Или не спал. Наталья не знала. До него не долетали ни просьбы, ни благодарности, ни даже «привет». Он жил своей жизнью: школа, друзья, вечерние прогулки с рюкзаком, из которого торчала облупленная дека скейта. Они существовали как две комнаты в одной квартире, соединённые коридором, по которому никто не ходил.
Листовки он разносить начал через месяц после рождения Кати. Ничего не сказал, но в холодильнике появились нормальные продукты: сыр, курятина, детская смесь «Нутрилон» — не самая дешёвая, Наталья проверила цену в интернете и удивилась. Деньги он оставлял в жестянке из-под чая, на верхней полке. Без единого слова. Когда она спросила — отмахнулся: «Заработал».
Она увидела его случайно. Шла из «АТБ» с пакетами, переложила в другую руку и подняла глаза. На остановке возле Сенной площади стоял Кирилл — высокий, в её старом пуховике, с пачкой цветных бумажек. Протягивал прохожим. Девушка в красном пальто взяла одну и выбросила в урну через три шага; он даже не обернулся. Просто стоял на ветру, переминался с ноги на ногу и улыбался людям, которых не знал.
В ту ночь Катя орала до половины четвёртого. Потом затихла, словно кто-то щёлкнул выключателем. Наталья выдохнула, прижала её к груди, откинулась на спинку дивана — и провалилась. Просто исчезла. Ушла в темноту, где нет ни плача, ни колик, ни страха, что завтра нечем платить за квартиру.
Проснулась она от солнца. Оно било в незашторенное окно — белое, мартовское. По комнате плавали пылинки. Тело затекло, руки были пусты.
Кати нет.
Сердце рухнуло в пятки мгновенно, без паузы. Как в аттракционе, когда тележка срывается вниз. Она сдёрнула одеяло — пусто. Кроватка — сбитые простынки, перевёрнутая соска. Ванная — тихо. Кухня — тарелка с недоеденным омлетом, и ни души. Наталья распахнула дверь в коридор, уже открыв рот, чтобы закричать — «Кирилл!», — и остановилась.
Комната сына была приоткрыта.
Она никогда не была приоткрыта. Только глухо закрыта, с чёрным диском «Nirvana» на ручке в качестве знака: не входить.
Наталья заглянула в щель.
Кирилл сидел на полу. Босиком. Спиной к двери. В одних спортивных штанах, сутулый, лохматый — видимо, только проснулся. На коленях, в ямке между скрещенных ног, лежала Катя. Дочь не плакала. Смотрела на него снизу вверх, нахмурившись, и держала его большой палец всей своей крошечной пятернёй.
— Вот смотри, — говорил Кирилл, и Наталья не узнавала его голос. Он был тихий, интимный, как разговор в пустом зале. — Это X-wing. Видишь, крылья расходятся буквой «икс»? На таких гоняли повстанцы. Если бы у тебя был такой, ты бы долетела отсюда до Одессы за полчаса. И никаких колик.
Катя агукнула.
— Да, Одесса — это море, тёплое. Поедем летом, мама обещала. Если денег заработаем. Я уже собираю, не говори ей.
Он показывал ей модель истребителя из «Звёздных войн». Пластик, кое-где стёртая краска — Наталья вспомнила, как покупала этот набор в «Детском мире» на третьем этаже, когда Кириллу было десять. Потом он забросил сборку. А теперь достал. Склеил заново.
Катя чихнула.
— На здоровье, — сказал Кирилл и потянулся за угол. Там, на тумбочке, стояла пустая бутылочка. Та, которую Наталья мыла ночью и оставила сушиться на кухне. Рядом рассыпан порошок смеси. Он сам развёл. Сам покормил. Сам принёс сестру к себе и укачал, пока мать спала, вырубленная усталостью.
Потому что если бы Катя заплакала, мать бы проснулась. А матери надо было поспать. Хоть раз. Хоть час.
Наталья зажала рот ладонью. Слёзы потекли сквозь пальцы — горячие, как кипяток. Она попятилась в коридор, наступила на скрипучую половицу и замерла. Кирилл не обернулся. Он рассказывал про Дарта Вейдера и про то, что в нём было немножко добра, просто очень глубоко, и не каждый мог это разглядеть.
Через полчаса он вышел на кухню. Она сидела за столом, глядя в одну точку.
— Она поела, — сказал он в сторону. — Я поменял подгузник. Но там этот… левый край слабый, перезастегни.
Наталья подняла на него глаза. Он был лохматый, с тёмными кругами, как у неё. И впервые за полгода не отводил взгляд в пол.
— Ты как, ма?
— Я… — она сглотнула. — Ты её кормил?
— Ну да. Она орала. А ты спала. Я думал — чего будить, одна бутылка же. Что, нельзя было?
— Можно, — прошептала Наталья. — Можно.
Он постоял, переминаясь.
— Она, это… смешная. Когда ест, у неё уши шевелятся. Ты замечала?
— Замечала.
Кирилл вдруг усмехнулся — криво, краем рта, впервые за всё время.
— Я ей корабль показывал. Оценила.
— Я слышала.
На кухне запахло подогретыми оладьями. Наталья сидела, держа дочь на руках, и слушала, как сын гремит сковородкой. За окном, над крышами панелек, всходило солнце, и свет ложился на стол полосами — как клавиши. Она гладила Катю по голове и думала, что где-то в этой квартире, между запертой дверью и клееным истребителем, они потеряли полгода. А теперь он стоял у плиты. Её сын. Её мальчик. В футболке с выцветшим Пикачу, которую она собиралась выбросить и не выбросила.
— Ма, а блины завтра сделаешь? А то эти оладьи — так, баловство.
— Сделаю.
— С вареньем?
— С вареньем, Кир.
