Знаете это чувство, когда держишь в руках старый чемодан, а он вдруг оказывается тяжелее, чем ты помнишь? Не из-за вещей. Из-за всего, что с ним тащишь. Мой потертый коричневый Samsonite я купил когда-то во львовском ЦУМе, еще до того, как ушел от Оксаны. И вот, спустя тринадцать лет, я снова сжимал его ручку, стоя на лестничной клетке ее подъезда в Шевченковском районе.
Пахло, как и тогда, — жареной картошкой с луком и подвальной сыростью. Седьмой этаж, лифт, конечно, не работает.
Дверь открылась почти сразу. Оксана стояла в фартуке, вытирая ладони о ткань. На плите у нее что-то булькало. В духовке, судя по запаху, подходило тесто. Умела она создавать этот, как его… уют. То, чего мне отчаянно не хватало все эти тринадцать лет.
— Віталіку? — в ее голосе не было злости. Скорее, усталое любопытство. — Ти чого?
Я улыбнулся. Искренне — насколько это вообще возможно, когда пришел просить то, на что не имеешь права.
— Оксан, можна ввійти? Я ненадовго.
Она отступила. Коридор был точно таким же: узкий, с советским сервантом и вечно перегорающей лампочкой в плафоне. На вешалке висела знакомая легкая куртка. Дочь. Значит, Ярина дома. Сердце пропустило удар. Я надеялся сначала поговорить с бывшей женой один.
На кухне Оксана кивнула на табурет. Я сел. Сумка стояла в ногах, как немой свидетель обвинения.
— Ти з’їси чогось? Борщ є. Вчорашній.
— Давай, — я выдохнул. — Сто років не їв твого борщу.
Она поставила передо мной глубокую керамическую миску. Сверху — ложка сметаны, пучок укропа. Я начал есть, чувствуя, как тепло разливается в груди. Идиот. Зачем я тогда ушел?
— Як там Тетяна? — спросила Оксана, прислонившись к столешнице. Таня. Моя вторая. Ну, как «вторая» — та, ради которой я разрушил первую семью.
— Ми розлучились, — ответил я, глядя в борщ. — Давно.
— Ясно.
Тишина зазвенела. Где-то на плите щелкнул таймер.
Я знал, ради чего пришел. Двоюродный дядька Оксаны, Богдан, оставил ей квартиру. Роскошную трешку с видом на Оперный театр. Мне сказал об этом старый приятель, с которым мы когда-то вместе «бадяжили» раствором на стройках. Богдан был мужиком с закидонами: единоличник, антиквар, коллекционировал старые карты. И вот — взял и отдал всё бывшей жене племянника. Мир тесен, а Львов — тем более, особенно когда речь о недвижимости в центре.
— Оксан, — я отставил тарелку. — Я чув, Богдан тобі квартиру лишив.
Она даже не дернулась. Просто смотрела на меня своими темными, чуть насмешливыми глазами.
— Допустимо.
— І що думатимеш робити?
— Віталіку, — она вздохнула, скрестив руки на груди. — Ти що, через квартиру прийшов?
— Та ні! — слишком горячо запротестовал я. — Просто… ми ж рідні люди. Стільки років. Може, варто спробувати? У нас донька.
Ярина. Мне было стыдно смотреть Оксане в глаза, когда я произнес это. Последний раз я звонил дочери на день рождения год назад. И то — попал невовремя, она свернула разговор за три минуты.
— Спробувати, — повторила Оксана задумчиво. — Ну, заходь. Тільки ж у тебе сумка.
Я снова засуетился, объясняя про съемную квартиру, про то, что хозяева возвращаются из-за границы, про то, что мне просто нужна пара дней, от силы неделя, пока я не найду вариант. Мы бы сидели вдвоем по вечерам, я бы ремонт сделал в той квартире Богдана, если нужно. Люстра, паркет, румынская стенка — я видел этот интерьер в своих мечтах.
— Я б усе полагодив, — убеждал я, чувствуя, как пот стекает по спине. — Цвяшок забити, проводку поміняти. Сама ж знаєш, у мене руки золоті.
— Ага, — хмыкнула Оксана. — Тільки чіпати ними нічого не хотілося.
И тут открылась дверь в маленькую комнату.
Ярина вышла босиком. Моя дочь. Двадцать два года. Высокая, с короткой стрижкой и в черной водолазке, которая делала ее чертовски взрослой и чужой. Я ее помнил девятилетней девчонкой с косичками, которой я обещал купить велосипед.
— О, тато, — сказала она, растягивая слова. В ее голосе не было ни радости, ни удивления. Только холодная констатация факта.
— Яринко, — я начал приподниматься с табурета.
— Сиди. — Она взяла со стола яблоко, с хрустом откусила. — Ти до мами? Чи у справах?
— У яких справах?
— Ну, квартира дядька Богдана, — в лоб сказала Ярина. — Ти ж через неї.
У меня перехватило дыхание.
— Ти що верзеш?
— Тату, — она подошла ближе. От нее пахло терпкими духами и мятной жвачкой. — Розслабся. Та квартира — моя. Дядько Богдан на мене заповіт оформив ще рік тому. Ми з мамою просто хотіли побачити, як швидко ти кинешся згадувати «рідних людей».
В висках застучало. Я смотрел на Оксану. Она спокойно, почти участливо, наливала себе чай в огромную глиняную кружку.
— Оксан?
— Правда, Вітю, — она поставила чайник. — Квартира Яринина. Я вступаю як представник, поки їй не виповниться двадцять три, але це формальність. Ми не брехали. Ти сам собі придумав казку.
Я почувствовал, как у меня горят уши. Не просто от злости. От унижения. За тринадцать лет я впервые опустился до уровня попрошайки, который надеется на наследство покойного дядьки. И меня так холодно, изысканно ткнули носом в это дерьмо.
— Цікаво, — Ярина хрустнула яблоком, глядя не на меня, а в темнеющее окно, — скільки часу минуло б, якби квартира була на Сихові? Хвилин десять? Чи ти б одразу згадав, що маєш десь ключі від орендованої?
Оксана взяла со стола мою пустую миску и повернулась к раковине. Вода ударила в металл с глухим шумом.
Я не ответил. Просто подхватил свой Samsonite. Он был пустым. Я даже не собирался распаковывать вещи — в глубине души понимал, что надолго тут не задержусь. Но надеялся хотя бы на пару дней иллюзии дома.
— Вітю, — позвала Оксана, не оборачиваясь, когда я уже взялся за ручку входных дверей.
Я остановился.
Вода перестала литься. В наступившей звонкой паузе она спросила:
— А якби там не було квартири взагалі — ти б теж «скучав за борщем»?
Я вышел на лестничную клетку и закрыл за собой дверь. Не хлопнул. Хотел, но не смог.
Спускаясь пешком с седьмого этажа, я остановился у окна между пролетами. За стеклом виднелся дах собора Юра, подсвеченный последними летними лучами. Я вспомнил, как когда-то мы с Оксаной и маленькой Яриной ходили туда к парку — есть мороженое. Фисташковое.
Теперь у меня не было ни семьи, ни квартиры, ни даже банки тушеной яловичины в рюкзаке. Я просто стоял и смотрел на вечерний город, сжимая ручку старого, пустого чемодана. Потом достал телефон и удалил номер Оксаны. Экран погас. Собор Юра еще отражался в темном стекле.
Я спускался к выходу. Внизу, у почтовых ящиков, горела тусклая лампочка. Где-то на седьмом этаже хлопнула дверь — и стихло. Чемодан глухо стучал по ступеням.
