Когда мы с женой покупали дачу в Василькове, и представить не могли, во что это выльется. Старенький домик на шести сотках взяли смешные деньги — в 2019-м такие ещё водились, если знать, где смотреть. Катерина, моя жена, больше всего радовалась не дому и не бане, а старому ореху в углу участка. «Под ним гамак повешу», — сказала она в первый же день. Повесила.
За два года мы вылизали участок так, что соседи через дорогу специально замедляли шаг, разглядывая наш палисадник. Катя высадила три сорта гортензий, маленький персик и десяток кустов малины вдоль забора. Детям поставили батут, а в прошлом мае я купил керамический мангал — тяжёлый, как танк, зато шашлык получается не хуже, чем в «Армянском дворике» на трассе.
А тут ещё и родители с весны начали выбираться к нам каждые выходные. Отец возился в гараже — он у него вечно в процессе какой-то таинственной реорганизации, хотя там всего-то полка и старый велосипед. Мама Кати, Зоряна Степановна, помогала с грядками и с внуками — у нас двое пацанов, Кирилл и Матвей. Идиллия. Птицы, честное слово, заливались так, что уши закладывало.
Пока не позвонила Леся. Леся — это троюродная сестра Кати по линии их одесской бабушки. Мы её видели-то пару раз на чьей-то свадьбе лет десять назад. Высокая, громкая, всё время про какие-то свои бизнес-стартапы в интернете. И вот она звонит в пятницу вечером:
— Ой, Катюнь, приветик! А мы тут решили к вам на выходные рвануть. Вы ж на даче?
Сказала это таким тоном, будто билеты на наш поезд уже пробила. Катя растерялась, не смогла отказать по телефону. Положила трубку и на меня смотрит — виновато и зло одновременно.
— Ну прости. Я не ожидала. Выкрутимся?
Утром в субботу мы накрыли стол: люля-кебаб, куриные крылышки в медовом соузе, три вида салата (Катя в ночь резала, ей-богу) и целое блюдо пирожных «картошка», которые мама моя по своему древнему рецепту делает. Ждали взрослого человека.
Приехала «Газель». Из неё выгрузилась Леся, трое её детей и две клетчатые сумки, набитые так, будто в доме предстоит открыть секонд-хенд.
— Девчонки, несите аккуратно! Это всё наше на ближайший месяц! — скомандовала Леся, даже не обняв сестру.
— Месяц? — переспросила Катя. Голос сел на полтона ниже.
— Ну каникулы ж у них. А у тебя тут воздух, питание, свежие ягоды. Им полезно.
Дети — три девочки-погодки от пяти до девяти — уже неслись к батуту, не сняв обувь. Катя замерла. Я пошёл переставлять машину, чтобы не въехать кулаком в собственный забор.
Леся оккупировала шезлонг у бассейна. Достала из сумки косметичку, нацепила на нос солнцезащитные очки роговой оправы и углубилась в телефон. К двум часам дня Катина мама, Зоряна Степановна, уже пропалывала клубнику, пока Леся переворачивалась с боку на бок, подставляя солнцу намазанные маслом плечи.
— А правда, что на вас муравьи нападают? — крикнула она мне, когда я проходил с ведром воды. — А то у одной блогерки читала — ужас просто.
Я не ответил. Просто поставил ведро в тень и ушёл в дом.
К вечеру моя мама, которая приехала помочь с готовкой, сидела на кухне красная, как тот самый болгарский перец, что она нарезала на лечо. Руки тряслись.
— Она мне заявляет: «А почему вода не фильтрованная?» Я ей компот из свежей черешни сварила, так девочка старшая отодвинула чашку и спрашивает: «А Хуги есть?» Какие Хуги? Откуда?
Кирилл и Матвей мои вообще к вечеру забились в свою комнату на втором этаже. Оказалось, Лесины дочки целый день гоняли их по участку, требуя играть по своим правилам, а один раз младшая стукнула Матвея пластмассовой лопаткой по голове, потому что он «неправильно строил замок». Леся на это подняла глаза от телефона, хмыкнула: «Дети», — и отвернулась.
В понедельник мы с Катей уехали в Киев на работу. Родителей оставили «присматривать». По правде — просто бросили стариков под танк. Я думал, что уж раз приехала «в гости», то хоть перед ними делать вид будет.
Звонок от матери раздался во вторник в обед. Я как раз наливал кофе в автомате в офисном коридоре.
— Андрюш, я не знаю, что делать. Она встаёт в одиннадцать. Дети орут, бегают по клумбе. Завтрак я им приготовила — кашу манную, так они эту кашу размазали по столу, показывали «снеговика». Тарелки не убрали. Леся засмеялась и сказала: «Творческое развитие».
— Скажи ей, что так нельзя, — я почти кричал в трубку, глядя, как мимо ходят коллеги. — Это наш дом, наши правила.
— А я сказала. Знаешь, что она мне ответила? «Зоряна Степановна, не надо нервов. Я в гости приехала, отдыхать. А нервные клетки не восстанавливаются, между прочим».
Вечером мне прислали фото: Катина гортензия, та самая, редкий сорт, что она из Львова питомником выписывала, сломана у корня. Рядом валяется мяч. Лесина младшая дочка сидит в кресле-качалке на веранде и ест немытую клубнику прямо из нашего пластикового тазика.
В среду утром я позвонил отцу:
— Пап, вы там как?
— Я в гараже. Закрылся. Она ходила час назад — искала удочки. Сказала, детям нужен «экологический досуг». Удочки у меня в углу стояли, спиннинг новый. Еле отбил.
В среду вечером мы с Катей сорвались раньше. Приехали в десятом часу, когда солнце уже ушло за старый орех. Картина: моя мама, уставшая до серости в лице, набирает воду в лейку из бочки. Зоряна Степановна с мотыгой в одной руке и пакетом картофельных очисток в другой — видимо, чистила ужин. А у бассейна стоит перевёрнутый шезлонг, рядом валяется пустая бутылка из-под домашнего вишнёвого вина, что бутыль с прошлого лета в погребе стояла. И три детских купальника на перилах веранды — мокрые, сбитые в ком.
Леся сидела за столом, намазывала хлеб маслом, глядя в телефон. Увидела нас — не встала.
— Ой, а вы рано. Мы как раз ужинаем. Присоединяйтесь.
Катя прошла мимо неё в дом. Молча. Я знал этот шаг — спина прямая, челюсть сжата так, что зубы скрипят. Она вышла через минуту с Лесиной сумкой. Поставила у порога. Потом вынесла три детских рюкзака.
— Сестрёнка, ты чего? — Леся поднялась. Масло капнуло на стол.
— Одевай детей. Я вызываю такси.
— Какое такси? Куда? Мы к вам на всё лето!
— Леся, ты ничего не делаешь. Ты лежишь, твои дети разносят мой сад и мою посуду. Мои родители за тобой убирают и готовят. Мы тебя не звали, ты приехала сама. Теперь уезжаешь.
— А-а-ах ты… Ты вот так с роднёй? — Леся картинно прижала ладонь к груди. — Ну, знаешь…
— Нет, это ты не знаешь. Мы пашем на этой даче с утра до ночи уже третий год. А ты приехала как в отель. Горничной у тебя нет. Уезжай.
Пока Леся названивала матери, пока собирала детей, пока возилась с сумками на крыльце, Катя стояла у калитки и смотрела. Не двигалась. Такси пришло через десять минут — старенький «Ланос» местного диспетчера, который знал уже всех дачников в округе. Леся, поджав губы, запихивала детей в салон. Её дочка напоследок показала Кириллу язык через стекло. Машина уехала. На дороге осталась лужица от пролитого лимонада.
Зоряна Степановна села на ступеньку веранды. Моя мать вытерла руки передником и сказала только: «Я, пожалуй, чаю сегодня уже не буду».
На следующий день началось главное. Телефон Зоряны Степановны разрывался. Звонила тётя Жанна — Лесина мать, та самая, что из Одессы.
— Ты с ума сошла, Зоря? Родную племянницу на улицу выставили! Детей, внуков моих, как собак погнали! Вы кто после этого?
А дальше пауза. Зоряна Степановна стояла с трубкой, глядя на нашу малину. Потом сказала:
— Жанна, не кричи. Ты дочку свою спроси — почему её выгнали. Спроси, что она делала, пока две пожилые женщины на неё горбатились. А я в прошлом году тебе с твоей ногой сломанной две недели борщи носила, пока ты в гипсе лежала. Только ты этого не помнишь.
В трубке замолчали. Не сразу, но замолчали. Слышно было, как у соседей залаял старый пёс Борька, вечно голодный и вечно копающий ямы под забором.
— Ладно, — сказала наконец трубка и отключилась.
Катя сидела на корточках у сломанной гортензии, пыталась подвязать ветку. По её щекам текли слёзы — она их даже не вытирала, потому что руки были в земле. Я подошёл, присел рядом, обнял за плечи.
— Отростёт, — сказал я. — Смотри, веточка зелёная.
Она кивнула. Мы так и сидели, пока не зажглись фонарики вдоль дорожек — солнечные батареи по гривне пятьдесят за штуку, купленные в «Эпицентре» прошлым летом. Дети тихо играли в бадминтон на новой лужайке. Мама зажгла лампу на веранде. Орех шумел листвой над гамаком.
Больше мы никому про дачу не рассказываем.
