— Танечка, ну ты посмотри на себя! Кому ты это всё доказываешь, а? Они уже взрослые мужики, у них свои семьи, а ты всё за них цепляешься, как за соломинку! — Ядвига, моя львовская соседка, раскраснелась так, что седые кудряшки у висков прилипли к вспотевшим щекам. Она поставила чашку с чаем на стол, да так резко, что ромашковый настой выплеснулся на скатерть.
На подоконнике дозревала одинокая хурма — последняя из тех, что я купила на Галицком рынке три дня назад, когда надеялась, что в дом заглянут гости. За окном барабанил львовский октябрьский дождь, вода потоками стекала по водосточной трубе, и где-то на пятом этаже сосед снова играл на скрипке одну и ту же мелодию — «Мелодию» Скорика, протяжную и щемящую.
Сегодня мне исполнилось пятьдесят.
На столе стоял купленный в «Сільпо» бисквитный рулет с малиновым джемом — даже не торт, потому что торт для такого дня пекут, когда ждут кого-то важного, а я уже давно никого не жду. Телефон лежал экраном вниз. Я перевернула его несколько минут назад — пустой, только уведомление от «ПриватБанка» о зачислении процентов на остаток.
Мои племянники, которых я растила с трёх и пяти лет после гибели сестры в той страшной аварии под Бродами, не написали мне даже короткого «с днём рождения, тётя Таня». Ни Богдан, ни Тарас. Хотя оба онлайн в «Телеграме» — я проверяла.
— Ты уже десять лет в Польше на этих проклятых уборках спину гробишь, — Ядвига не унималась, нарезая лимон так, будто он был в чём-то виноват. — Ты их на ноги поставила, квартиры им помогла купить — Богдану ту двушку на Сыхове, Тарасу — в новостройке на Левандовке… Ты когда в последний раз себе туфли новые покупала, а? Не на базаре, а в нормальном магазине? То-то же.
Я молча крутила в пальцах льняную салфетку. Края обтрепались ещё в прошлом году, но выбросить рука не поднималась — это Богдан в четвёртом классе вышивал её на «трудах», кривую букву «Т» так и не допорол.
Им было три и пять, когда сестра разбилась. Их отец — мой тогдашний зять Роман — запил с горя и через полгода просто исчез: уехал на заработки в Чехию и растворился, только однажды прислал смс без подписи. Так я стала для мальчиков всем сразу — мамой, папой, опорой. В двадцать четыре года, без мужа, с двумя чужими детьми и зарплатой медсестры в областной больнице.
Первые годы мы жили на съёмной квартире в спальном районе. Отопление отключали раньше срока, в углах рос грибок, а я варила суп из одной куриной спинки на три дня и делала вид, что не хочу есть — «я в больнице перекусила». Тарас спрашивал, почему у тёти Тани глаза красные, а Богдан, старший, уже тогда всё понимал и молча придвигал мне свою краюху хлеба.
Ради них я не вышла замуж. Был хороший человек — хирург из травматологии, Сергей Иванович, — вдовец, с серьёзными намерениями, с домом в Винниках. Но мальчики ревновали меня к нему так отчаянно, так горько плакал младший, что я отказала Сергею, вернула кольцо и закрыла эту дверь. Сказала себе: «Вырастут — тогда». Только они выросли, а дверь та так и осталась запертой.
В Польшу я уехала двенадцать лет назад. Сначала — сиделкой к парализованному пану Казимиру во Вроцлаве. Потом — бесконечные квартиры, офисы, коттеджи: швабра, ведро, химия, чужие зеркала, в которых я видела только усталую женщину с потрескавшимися от моющих средств руками. Я вставала в пять утра и ложилась за полночь. Копила каждую злоту.
Когда Богдану понадобился первый взнос на квартиру, я перевела ему двенадцать тысяч долларов — все накопления за четыре года. Когда Тарас попал в аварию на чужой машине, я за неделю нашла три тысячи евро и закрыла вопрос. Каждый месяц — переводы: двести, триста, иногда пятьсот евро. «Тётя Таня, тут такое дело…» — и я уже открывала «Wise» и считала, хватит ли мне на проездной до конца недели.
При этом они называли меня «тётя Таня» даже когда им стукнуло двадцать пять и тридцать. Никогда — «мама». Этого слова я от них не дождалась. Как будто все мои бессонные ночи с их температурой под сорок, все растянутые свитера и перештопанные колготки, все слёзы в подушку — всё это было «тётя Таня, спасибо» и сухой поцелуй в щёку раз в полгода.
Роман объявился году в пятнадцатом. Трезвый, с деньгами, вернулся из той же Чехии и вдруг решил, что пора «восстановить отцовство». Мальчикам на тот момент было уже за двадцать. Я думала — ну что ж, пусть пообщаются, это их кровь, я не вправе запрещать. А он — методично, месяц за месяцем — начал отравлять их против меня. «Она вас использовала, чтоб получать пособие от государства», «А ты думаешь, она в Польше просто полы моет?», «Квартиру на ваши сиротские деньги купила». Сплетни грязные, лживые — но сладкие, как дешёвое вино. Их не надо доказывать, в них надо просто поверить. И Богдан поверил. А за ним — Тарас.
— Думаешь, они сегодня позвонят? — спросила Ядвига, закуривая тонкую сигарету на балконе, приоткрыв дверь ровно на ширину ладони, чтобы дым не шёл в комнату.
— Через день-два, — ответила я. — Когда вспомнят, что первое число скоро.
Ядвига хмыкнула и пустила дым в мокрую от дождя темноту.
И тут — зажужжало. Телефон завибрировал, заплясал по скатерти, и на экране высветилось: «Тарас». Я схватила трубку раньше, чем успела подумать.
— Алло?
— Тётя Тань, привет. Слушай… — голос у него был торопливый, деловой. Даже не «с праздником». — Мы тут с женой посчитали, нам на ремонт в детской не хватает, и Богдану тоже надо зубы младшему выправлять, брекеты. Ты в этом месяце пораньше скинешь? И ещё… может, добавишь немного? Ну там по сто евро каждому. Что тебе стоит, ты же там в своей Польше не бедствуешь.
Я слушала его, и внутри что-то медленно, со скрежетом поворачивалось. Как старый, заржавевший механизм.
— Тарас, — сказала я, и голос мой был спокойным, хотя пальцы сжимали телефон так, что побелели костяшки. — А ты знаешь, какой сегодня день?
Пауза. Слышно, как там, во Львове, на заднем плане играет какой-то мультик — видимо, его дочка.
— А… вторник? — неуверенно сказал он. И тут же, с раздражением: — Слушай, я не понимаю, к чему ты это. Ты поможешь или нет? У меня реально срочно.
— Ты не помнишь, какой сегодня день, Тарас. Совсем.
— О господи, ну какая разница, тётя Тань! Ты можешь просто ответить на вопрос? Да или нет?
Я молчала. За окном скрипач наконец замолчал, будто тоже ждал моего ответа.
— Нет, Тарас, — сказала я. Впервые за двенадцать лет. — В этом месяце перевода не будет. Ни тебе, ни Богдану.
Тишина. Потом — короткий смешок, в котором я услышала не веселье, а что-то злое, знакомое. Что-то от Романа.
— Охренеть. Вот она, материнская любовь. То-то батя говорил — променяла нас на свои заграницы, а теперь ещё и жадничаешь. Ладно. Счастливо.
Гудки.
Я положила телефон на стол экраном вниз. Руки не дрожали. Вот что странно — не дрожали. Ядвига смотрела на меня из дверного проёма, забыв про сигарету, и в глазах у неё стояло: «Ну наконец-то».
А через час телефон зазвонил снова. На этот раз — Богдан.
Я подняла трубку.
— Значит так, тётя Таня, — голос старшего племянника звучал жёстко, по-деловому, как у районного чиновника на приёме. — Тарас мне всё рассказал. Это что за новости? Ты решила нас наказать, я правильно понимаю? За что? За то, что мы тебе вчера не позвонили? Так мы заняты были, у людей работа, семьи, дети. Это что, повод отказывать в помощи?
— Богдан, — тихо сказала я. — Сегодня мой день рождения.
Пауза. Неловкое покашливание. А потом — то, чего я не ожидала:
— Ну и что? Тебе пятьдесят. Не пятнадцать, чтоб именины праздновать. Ты взрослая женщина, могла бы и сама нас поздравить с чем-нибудь — хоть раз в жизни. А то всё мы должны, мы обязаны. А ты? Ты что для нас сделала, кроме денег, а? Где ты была, когда Тарас в больнице лежал с аппендицитом? Где ты была, когда у меня свадьба была?
Я закрыла глаза. Тарас лежал с аппендицитом в 2017-м — я приехала из Вроцлава на трое суток, сидела у его койки, пока его молодая жена ездила по салонам красоты. А на свадьбу Богдана я действительно не смогла приехать — пан Казимир тогда умирал, и оставить его было нельзя, у него из родных — ни души. Но я прислала три тысячи евро. И видеопоздравление записала. И плакала потом всю ночь в пустой квартире пана Казимира.
— Слушай меня внимательно, Богдан, — перебила я его, и от моего голоса он осёкся. — Ты спрашиваешь, что я для вас сделала. Я тебе отвечу. Я работала на двух ставках, когда вам нужна была тёплая одежда в школу, и мой позвоночник до сих пор помнит, как я натирала полы в коридорах больницы после двенадцатичасовой смены. Я продала бабушкины серёжки — единственное, что осталось от мамы, — чтобы оплатить Тарасу курсы программирования. Я отказалась от личной жизни, от дома, от возможности родить своих детей — ради вас. Всё, что у меня есть, — это однокомнатная квартира в хрущёвке, которую я снимаю пополам с Ядвигой, и больная спина. И ты спрашиваешь, что я для вас сделала?
— Красиво рассказываешь, — процедил Богдан. — Прямо как по телевизору. Только батя был прав: ты всегда была себе на уме. Ладно. Не хочешь помогать по-родственному — не надо. Только знай…
— Что — знай? — спросила я.
— Знай, что больше можешь нам не звонить. И на внуков не рассчитывай. Ты сама этот выбор сделала.
И отключился.
В комнате повисла тишина. Такая плотная, что, кажется, её можно было резать ножом, которым Ядвига нарезала лимон. Соседка молча поставила передо мной рюмку коньяка и вышла на кухню — заваривать свежий чай. Ромашка на этот раз была уже не из пакетика, а рассыпная, из жестяной банки, которую она берегла для особых случаев.
Я сидела и смотрела на бисквитный рулет. Потом встала, достала из ящика со свечами одну — ту, что осталась с прошлогоднего Рождества, толстую, красную, с запахом корицы. Воткнула её прямо в малиновую глазурь. Чиркнула спичкой. Огонёк заплясал, отражаясь в тёмном окне.
Никакого торжественного выдоха и загадывания желания не было. Я просто смотрела на пламя, пока оно ровно и спокойно горело, и чувствовала, как в груди разжимается какой-то узел — невидимый, туго затянутый, который я таскала в себе годами. Долг выплачен. Чек закрыт.
Я задула свечу.
— С днём рождения, Таня, — сказала я сама себе, разрезая рулет на две ровные половины. Вторая была для Ядвиги.
