Ольга долго не могла признаться себе, что после смерти мужа она не живёт.
Она просто просыпалась по утрам, вставала, пила чай без сахара, шла в магазин за хлебом и молоком, возвращалась в свою маленькую однокомнатную квартиру на третьем этаже и садилась у окна. За окном был обычный двор на окраине Воронежа: облезлая детская площадка, лавочка у подъезда, мусорные баки, машины, которые ставили так тесно, будто люди боялись оставить между ними хоть немного воздуха.
Раньше Ольга ворчала на этот двор. На мальчишек, которые гоняли мяч под окнами. На соседку с пятого, что вечно трясла половики с балкона. На голубей, которые пачкали подоконник.
Теперь ей было всё равно.
Полгода назад умер Геннадий.
Просто уснул вечером в своём старом кресле, потом перебрался в кровать, как обычно, тяжело вздохнул, положил руку на край одеяла — и больше не проснулся. Ольга утром толкнула его в плечо:
— Ген, вставай. Таблетку пить надо.
Он не ответил.
Она ещё несколько секунд стояла возле кровати и злилась. По-настоящему злилась. Потому что в голове не укладывалось: как это — не ответил? Как это — лежит и молчит? Он же вчера просил купить селёдку. Он же обещал починить ручку на балконной двери. Он же оставил недопитый чай на столе.
А потом она коснулась его руки и всё поняла.
Дочь Настя приехала из Москвы на похороны. Плакала, обнимала мать, говорила правильные слова. Потом три дня бегала с документами, покупала таблетки, переставляла банки на кухне, будто порядок в шкафу мог как-то залатать дыру, которая появилась в жизни Ольги.
Перед отъездом Настя поцеловала мать в висок и сказала:
— Мам, звони мне, хорошо? Если что-то нужно — сразу звони.
Ольга кивнула.
