У Олеси всегда была одна отличительная черта — она не умела ошибаться. То есть, по-настоящему ошибаться: влюбляться не в тех, доверять кому попало, плыть по течению. Нет, она строила свою жизнь, как львовскую ратушу возводят — с расчётом на века, кирпичик к кирпичику. И когда я смотрела на неё, такую собранную, с идеальной укладкой и дорогой сумкой, то невольно думала: «Мама у нас тоже когда-то так выглядела? До того, как…»
До того, как наш отец решил, что его призвание — не инженер-проектировщик, а фермер-новатор. Увёз жену и двух дочек из Львова в село под Трускавцом, обещал золотые горы, эко-туризм и сыроварню. Сыроварня сгорела через три года, эко-туризм кончился, не начавшись, а отец нашёл утешение в настойке собственного приготовления. Я, как младшая, всё это воспринимала почти как приключение — в конце концов, корову доить я научилась раньше, чем таблицу умножения. А вот Олеся…
Олеся как-то раз, ещё в девятом классе, вернулась из школы, швырнула сумку на лавку и сказала при маме: «Я лучше в петлю, чем так жить. Лучше вообще никого не любить, чем вот это всё терпеть». Мама тогда промолчала. Только сняла очки, долго их протирала фартуком, а потом спросила: «А ты думаешь, я не выбирала?» — «Ты выбрала неправильно», — отрезала Олеся. И с того дня жила с единственной целью — не повторить.
Мама у нас закончила политех с красным дипломом. Могла остаться на кафедре, могла уехать в Варшаву, могла выйти замуж за того хлопца из консульства — он за ней полгода ездил с цветами. А выбрала нашего папу. Потому что у него глаза горели, когда он про свои проекты рассказывал.
Олеся говорила, что у неё глаза будут гореть только от одного: от собственного успеха. И поступила соответственно. Львовский университет Франко, юридический факультет. Лучшая на курсе, потом — аспирантура у профессора Владислава Андреевича Когута. Это был мужчина, который входил в аудиторию, как корвет в порт: медленно, с достоинством, и все вокруг замирали. Сорок восемь лет, седина на висках, породистый нос, костюмы на заказ. Женат, разумеется. Двое взрослых детей-студентов, жена Лариса Сергеевна — тихая женщина из его же окружения, преподаёт на кафедре административного права, пьёт чай с мятой и никогда не поднимает голоса.
И вот представьте: Лариса Сергеевна сама же Олесю мужу и расхвалила. «Владик, ты посмотри — девочка не просто умница, у неё хватка. Дай ей тему посерьёзней, она вытянет». Он посмотрел. Сначала — на хватку. Потом — на всё остальное.
Олеся включилась в игру мгновенно, я это знаю, потому что мы тогда снимали квартиру на Сихове пополам, и она иногда приходила домой с таким выражением лица, будто шахматную партию выиграла. «Он сегодня меня в ресторан водил», — говорила она, разглядывая потолок. — «Руку положил на стол, я свою не убрала. Пусть привыкает». Я спрашивала: «А тебе-то он самой нравится?» А она плечами пожимала: «Это несущественно. У него связи в Кабмине и две публикации в зарубежных журналах. В следующем году конференция в Женеве — я уже в списке докладчиков. Сама посуди».
Их роман развивался в лучших традициях академической мелодрамы. Сперва дополнительные консультации в кабинете. Потом работа над его монографией — Олеся правила текст, находила источники, переводила с польского. Потом командировки во Львовскую облгосадминистрацию, где решался вопрос о земле для университетского кампуса, и они вдвоём в машине, и разговоры о праве, о политике, о жизни. Олеся умела слушать — это она от мамы унаследовала. Умела смотреть с таким восхищением, что любой мужчина чувствовал себя гением, даже если нёс полную чушь. Она знала, что Владислав Андреевич в браке несчастен, что жена его давно не понимает, что он «задыхается в этих административных рамках». Ну, классика.
Где-то через полтора года он уже снимал ей отдельную квартиру в центре, недалеко от Оперного. Двухкомнатная, с высокими потолками и видом на костёл. Олеся переехала, а я осталась на Сихове, и мы стали видеться реже. Я спрашивала её иногда — не боится ли? Не устаёт ли играть роль? Она ответила: «Всякая жизнь — роль. Просто кто-то играет Золушку, а кто-то — мачеху. Я предпочитаю фею». — «Феи, между прочим, бесплатно работают», — заметила я. — «Значит, я — фея с таксой».
Диссертацию Олеся защитила блестяще. Когут выбил ей место на кафедре. Всё шло по плану — у неё уже был на примете один перспективный человек из бизнеса, Ярослав, владелец сети стоматологических клиник, холостой, спортивный, без вредных привычек. Олеся собиралась мягко выйти из игры, оставив Владислава Андреевича с его административным задыханьем и законной женой.
А потом тест показал две полоски.
Я приехала к ней в тот же вечер. Она сидела на кухне, пила кефир и вертела в пальцах этот тест, как будто пыталась расшифровать иероглифы. «Срок — три месяца, — без всякого выражения сказала она. — Владика». — «Что думаешь делать?» — «Вот именно — думаю. Аборт уже поздно, да и… — тут она запнулась, и я услышала в её голосе то, чего никогда раньше не слышала, — мне тридцать два, Маша. А вдруг другого шанса не будет?»
Она решила рожать и рожать с расчётом. Пошла к Когуту с этой новостью не как просительница, а как партнёр. Дескать, мы взрослые люди, у тебя дети уже взрослые, со мной тебе интересно, чем ты дышишь, — давай строить всё по-честному.
Он тогда страшно перепугался. Я видела его однажды на факультетском мероприятии — посерел, осунулся, стал заикаться на полуслове. Он просил Олесю «дать ему время». Предлагал деньги, любую помощь, но только не сейчас, не так резко, «пойми, у меня кафедральный отчёт, ректорский приём, Лариса Сергеевна совсем расклеится». Олеся ждала. Спокойно, с королевским достоинством, поглаживая растущий живот. На кафедре шептались. Лаборантки косились, студенты хихикали, коллеги-преподаватели делали вид, что ничего не замечают. А старая секретарша деканата, пани Зиновья, как-то подошла к Олесе в коридоре и сказала: «Дивчинко, на краденому коні далеко не заїдеш». Олеся только рассмеялась тогда.
Родился Иван. Крепкий мальчишка, чёрненький, с таким знакомым горбатым носом в миниатюре — копия своего отца. Рожала Олеся тяжело, но выкарабкалась. Когут приехал в роддом с букетом роз и коробкой швейцарского шоколада. Посидел, подержал ребёнка. На следующий день перевёл на карточку сто пятьдесят тысяч гривен. «На первое время», — написал в сообщении.
А через месяц от него ушла Лариса Сергеевна. Молча, без скандалов, просто собрала вещи и уехала к сыну, который к тому моменту работал в АйТи-компании в Киеве. Когут остался один в огромной квартире на проспекте Свободы. И тогда он, оставшись без семьи, без привычного комфорта, вдруг снова приполз к Олесе. Стал приходить по вечерам, сидеть с колыбелью, даже сам варил кашу — он, который до этого в жизни плиту не включал! Говорил, что хочет всё наладить, что любит её, что они поженятся, как только утрясутся формальности с разводом. У него появилась идея нового научного проекта — международный грант по земельному праву. Олеся помогала: писала заявку на грант, редактировала тексты, придумала броское название, нашла партнёров из Люблинского университета. Проект вышел мощный, и Олеся уже почти поверила, что вот оно — её счастье. Не такое, как у мамы. Выстраданное, выверенное, точно рассчитанное до запятой.
Владислав Андреевич уехал представлять проект в Женеву. Там проходила крупная конференция, и от исхода его презентации зависело финансирование на следующие пять лет. Олеся провожала его в аэропорту, он целовал её в лоб, обещал звонить дважды в день и говорил: «Это наш общий проект, наша победа». Первые дни он звонил. Потом — только сообщения, скупые и односложные. «Всё хорошо, презентация через два дня». Потом: «Победили, ура». А потом — тишина.
Олеся узнала новости из университетской рассылки. Грант выиграли. Проект признали образцовым. Владислав Андреевич дал интервью швейцарскому изданию, где рассказывал о «своей команде» и «долгих бессонных ночах над рукописью». А ещё через несколько дней Олеся случайно открыла его страницу в соцсети и увидела фотографии с доктором права из Женевского университета. Высокая, загорелая блондинка в дизайнерском платье, на фото они стояли вдвоём на фоне Женевского озера, и Владислав Андреевич улыбался такой счастливой, расслабленной улыбкой, какой Олеся у него никогда не видела. Подпись под фото была: «Незабываемые дни в кругу коллег. Истинное правоведение не знает границ».
Сначала Олеся набирала его сотни раз. Длинные гудки. Короткие гудки. Автоответчик. Выключенный телефон. Через день пришло сообщение: «Олеся, я всё объясню, когда вернусь. Не усложняй». Она не усложняла. Она просто ждала, точь-в-точь как наша мать двадцать лет назад ждала отца, который ушёл в гараж и не вернулся. Он не вернулся. Когут прислал ей ещё один перевод — двести тысяч гривен. И короткое: «Прости. Так будет лучше для всех».
Квартиру в центре оплатил на полгода вперёд. Видимо, считал, что этого достаточно. А дальше — сам решай. Деньги кончались. Олеся пыталась работать — но с маленьким ребёнком на руках, без няни, без поддержки, это было почти невозможно. Она взяла академку на кафедре, устроилась на полставки в юридическую консультацию на окраине, где платили копейки. Я приезжала, когда могла. Видела, как она, всё с той же королевской осанкой, кипятила воду в старой кастрюле, потому что чайник сгорел, и кормила Ваню гречневой кашей. Она осунулась, но глаза оставались сухими. Ни слезинки.
Я однажды не выдержала и спросила: «Олеся, ну и чего ты добилась? Чем ты теперь отличаешься от мамы?» Она посмотрела на меня, и в этом взгляде была не боль, а какая-то странная, ледяная ясность. «Мама, — медленно сказала она, — любила хотя бы сначала. Ей было ради кого разрушать свою жизнь. А я? Я всё рассчитала, понимаешь? Каждый шаг. И представь себе — результат тот же. Только мама, когда отец в запое валялся под забором, могла хотя бы вспомнить, как он на нейтанцевал на их свадьбе и на руках носил через всю Коломыю. А мне что вспоминать? Как я правила Когуту сноски в его монографии?»
Она замолчала, взяла с подоконника какую-то бумажку и начала рвать её на длинные тонкие полоски. На шестую или седьмую полоску сказала: «Но знаешь, Маша… Пани Зиновья была права. На чужом несчастье не построишь. Вот только я думала, что это кара за то, что я у кого-то отняла. А оказалось — это кара за то, что я у себя отняла. Возможность просто взять и полюбить. Без расчёта, без сметы. Как мама».
А через месяц, когда Олеся уже съехала в маленькую съёмную комнату на Левандовке и крутилась как белка в колесе, случилось странное. Мама приехала из села. Вошла в эту убогую комнату, где на подоконнике стояла банка с растворимым кофе, а на полу ползал Ваня. Огляделась. И сказала просто: «Собирайте вещи. Дома места много. И отец уже четвёртый месяц как бросил пить — теперь у него новая идея. Хочет разводить улиток. Французский ресторан обещал закупки». Она улыбнулась, и в этой улыбке Олеся вдруг увидела ту девушку из рассказов, которая танцевала с отцом на свадьбе.
Мы загрузили вещи в старый мамин «Рено». Олеся сидела на заднем сиденье, прижимая к себе спящего Ивана, смотрела в окно на серые коробки новостроек, и вдруг сказала — негромко, будто сама себе: «Интересно, а улитки — это хотя бы вкусно? Я никогда не пробовала».
Мама, не отрывая взгляда от дороги, улыбнулась ещё шире: «Ну, дочка, значит, скоро узнаешь».
