Мои родители развелись, когда мне только-только стукнуло восемь. Не могу сказать, что это было громко — скорее, тихо и страшно. Отец, Михаил Семенович, бывший военный, а потом начальник охраны на заводе, просто однажды сложил вещи в старый фибровый чемодан, поцеловал меня куда-то в макушку и вышел. Мама потом полночи сидела на кухне при свете ночника, и я слышал, как она бесконечно мешает ложечкой остывший чай.
С тех пор началась наша с ней отдельная жизнь. Она устроилась операционной сестрой в областную больницу, сутками пропадала на сменах, но если мне нужны были новые кроссовки или деньги на репетитора по английскому — они всегда находились. Мама спала по четыре часа, но никогда не позволяла себе сорваться на мне.
Отец же стремительно отдалялся. Сначала он появлялся раз в месяц, потом раз в полгода, потом только по большим праздникам. Зато на открытие рыболовного сезона у него всегда находилось время. Он мог сорваться в два часа ночи на какой-то дикий пруд под Каневом, а мой звонок оставался без ответа. У него появилась новая семья, жена моложе его на десять лет, её сын от первого брака. Ирония в том, что мальчика этого он возил на секцию плавания, учил вязать крючки и вообще таскал за собой везде. Мне же доставались короткие сообщения в духе: «Сынок, я на выезде, наберу потом». Не набирал.
К девятнадцати годам я почти перестал ждать. Почти. Где-то глубоко, под всей этой бронёй равнодушия, всё ещё сидел восьмилетний пацан, который до последнего верил, что папа передумает.
Свой день рождения я решил справлять скромно — мы снимали небольшую квартиру в спальном районе Львова, на Сыхове, и большие праздники там устраивать было негде. Но мама расстаралась. Сделала сама торт «Наполеон», нарезала оливье, надула шары. Пришли трое моих друзей из универа. И знаете, было хорошо — почти уютно, по-настоящему. Я поймал себя на мысли, что даже не вспоминаю про отца.
А потом раздался звонок. Я увидел на экране «Папа» и чуть не выронил телефон. Извинился, отошёл в коридор.
— Даня? Это я. С днём рождения. Девятнадцать — серьёзная дата. Слушай, я тут с ребятами на турбазе под Белой Церковью. Щука пошла — ты бы видел. У нас тут такой клёв, ты б знал. Ну всё, сын, удачи.
Трубку положил сам. Я стоял босиком на холодном линолеуме и смотрел на погасший экран. В прихожей пахло мастикой для пола, которую мама купила в «Эпицентре» со скидкой. И этот запах врезался в память намертво, как и шум друзей за стеной, которые орали под какой-то клип из «Ютуба».
Я вернулся за стол. Мама только глянула на меня — и всё поняла. Ничего не сказала. Просто подлила мне компоту.
А через три дня отец вдруг объявился на пороге. Довольный, загорелый. В руках — продолговатый свёрток.
— Ну, держи. Это тебе. Гляди, какой спиннинг. Самый лучший, графитовый. Теперь ты со мной ездить будешь. Я уже и место новое присмотрел, судак там — во!
Я развернул упаковку. Дорогая штука, не китайский ширпотреб, видно, что деньги потрачены. Я провёл пальцами по туго натянутой леске. Пальцы замерли, и тоска скрутила живот. Он не просто дарил мне удочку — он дарил себе ещё один повод не быть рядом. Даже мой день рождения он пытался превратить в часть своего хобби.
— Спасибо, — сказал я. — Хорошая вещь.
На следующий вечер он позвонил:
— Ну что, Дань, в субботу подскочим? Я за тобой заеду в полшестого. Рассвет встретим, как мужики.
Я не стал ничего объяснять. Не стал обвинять. Просто сказал:
— Я не поеду. У меня планы.
В трубке повисла пауза. Я слышал его дыхание. И понял, что впервые за долгие годы мне не страшно его огорчить. Мне вообще всё равно.
— Ты чего? — спросил он растерянно. — Я же думал…
— А я думал, ты придёшь ко мне на день рождения, — ответил я. — Знаешь, десять лет подряд думал. А потом ты сам знаешь что.
Он начал что-то говорить — про занятость, про новую семью, про какие-то свои сложности. Я слушал, прислонившись плечом к дверному косяку, и вдруг заметил, что мама на кухне перестала греметь посудой. Она стояла у плиты и смотрела на меня.
— Пап, — перебил я. — Спасибо за спиннинг. Реально. Но я не хочу на рыбалку. И не хочу ждать. Ты живёшь так, как тебе удобно. А я буду жить так, как удобно мне.
Я отключился первым.
Тот спиннинг до сих пор лежит на балконе, в углу, ещё без единой царапины. Я иногда выхожу туда вечером, закуриваю и смотрю на него. И не выбрасываю. Пусть будет.
На следующий день мы с мамой пили чай на кухне. За окном шагал апрель, цвели абрикосы во дворе, орали коты. Я смотрел, как она режет лимон аккуратными полукольцами — профессиональная привычка хирургической сестры, — и молчал. Просто молчал, потому что слов не требовалось.
На прошлой неделе я купил маме билеты в Карпаты. Мы сидели с ней в «Сильпо», пили капучино из бумажных стаканчиков, и она вдруг сказала:
— А помнишь, как ты боялся, что он не придёт?
— Помню, — кивнул я.
— И как теперь?
Я отхлебнул кофе. Посмотрел на неё — уставшую, с морщинками вокруг глаз, с вечно обгоревшими кончиками пальцев от стерильных перчаток, — и сказал правду:
— Теперь нормально.
Она ушла выбирать кулич к празднику, а я зачем-то достал телефон и пролистал до контакта «Папа». Палец завис над кнопкой вызова. Но я нажал «заблокировать». Телефон пискнул, подтверждая удаление контакта из жизни, и в эту секунду мама вернулась, поставила на стол передо мной высокий кулич в прозрачной упаковке и сказала: «Смотри, какой. С изюмом».
