Андрей узнал обо всём в субботу, на свадьбе троюродного брата. Шумный ресторан «Дубрава» на окраине Полтавы, разогретые тостами гости, тамада в блестящем пиджаке — обычный такой праздник. Андрей вышел покурить на крыльцо и столкнулся с Богданом — школьным другом, которого не видел лет восемь, не меньше.
— О, Коваль! — Богдан хлопнул его по плечу. — Ты смотрю, совсем столичный стал. А я уж думал, не признаешь.
Слово за слово — разговорились. Кто где, кто с кем. Андрей кивал, вполуха слушая про чужие ипотеки и разводы, пока Богдан не замялся, разглядывая огонёк своей сигареты.
— Слышал про Мирославу Литвин? — спросил он как-то слишком аккуратно, будто пробовал воду ногой.
Андрей выдохнул дым.
— Давно не слышал. Она же в Харьков переехала, в медицинский поступать.
— Так и было… — Богдан потушил сигарету о перила. — Она с отцом на трассе Харьков — Киев перевернулась. Гололёд, фура на встречку. Отец погиб на месте, а Мирослава… В общем, она теперь в коляске. Уже почти два года. Врачи говорят — нужна операция, но гарантий никаких.
Андрей стоял и молчал. В висках стучало. А Богдан, словно решившись, добавил — уже тише, глядя куда-то в стол:
— Слушай… я должен был тебе давно сказать. На выпускном я к ней подошёл. Говорю — Мира, давай встречаться. А она посмотрела на меня и говорит: «Ты хороший, но я по Ковалю сохну с восьмого класса». Я тогда разозлился, завидовал, дурак. Наговорил ей гадостей. А тебе — ничего. Ты уехал в учебку через два дня, я решил: зачем ворошить…
Андрей не помнил, как вышел из ресторана. Кажется, даже куртку забыл. Мартовский вечер обжёг холодом — он и не заметил. Пальцы сами набрали в навигаторе «Миргород, Шевченко, 17» — адрес её родителей, который он помнил спустя десять лет.
Стоял перед калиткой, смотрел на освещённое окно. Рука не поднималась нажать на звонок. Вспомнил школу: Мирослава — рыжая, с конопушками на носу, первая красавица класса. На переменах вокруг неё всегда крутились парни постарше, а он, Андрей, сидел за своей партой у окна и делал вид, что ему всё равно. Боялся, что она даже не посмотрит в его сторону.
Открыла мать Мирославы — Вера Андреевна. Узнала сразу, только плечами повела удивлённо:
— Андрюша? Ты какими судьбами?
А он и ответить не мог — только внутрь шагнул.
Мирослава сидела у книжного стеллажа в коляске. Та же копна медных волос — правда, подстриженных теперь коротко, почти под каре. Те же карие глаза, только тени под ними залегли совсем не школьные. Увидела его — и замерла с книгой в руках.
— Ну привет, Коваль, — сказала она. Голос был ровный, почти чужой. — Давненько не виделись. Как Полтава?
— Как Киев? — спросил он, хотя не хотел.
— А это теперь не имеет значения. Кофе будешь?
Она не жаловалась, не плакала. Разливала кофе в чашки — сама, ловко; коляску по кухне разворачивала так, будто всю жизнь в ней провела. Андрей молчал и смотрел, как дрожит ложка у неё в пальцах — от слабости или от напряжения, непонятно.
— Чего приехал, Коваль? — спросила она наконец. — Богдан рассказал, да? И ты решил: «О, бедная девочка в коляске, надо съездить пожалеть». Я правильно поняла?
— Не угадала.
Железные нотки в её голосе ничуть не вязались с тем, как подрагивали ресницы. Андрей поставил чашку на стол. Подошёл и сел рядом с коляской — прямо на пол, чтобы быть ниже неё, чтобы не смотреть сверху вниз.
— Я люблю тебя, — сказал он. — С восьмого класса люблю. И ни одного дня не переставал.
Мирослава закрыла глаза. Пальцы сжали подлокотники так, что побелели костяшки.
— Иди домой, Андрей. Не надо этого. У тебя там работа, столица, нормальная жизнь. А я — инвалид, который, может быть, никогда не встанет. Пожалей себя хотя бы.
— Я приеду завтра.
— Я тебя не пущу.
— Приеду.
И приехал. Назавтра — к девяти утра, с двумя стаканчиками кофе из «Галки» и пакетом её любимых творожных колец. Ухаживать было непросто: Мирослава то спорила, то молчала часами, то просила уйти. Андрей не уходил. Возила коляска по двору — он подстраивал шаг. Болела спина после сидения — он растирал плечи. Началась подготовка к операции — он перебрался в Миргород насовсем, снял комнату через две улицы, нашёл удалённую подработку чертёжником.
За день до операции Мирослава вдруг заплакала. Впервые за всё время. Сидела у окна, смотрела на мокрые ветки вишен — и плакала, почти беззвучно.
— А если я не встану? — прошептала она. — Если всё зря? Ты потратишь на меня год, два, а потом устанешь и уйдёшь.
Андрей развернул её коляску к себе:
— Тогда я буду рядом с твоей коляской всю оставшуюся жизнь. И это будет моя жизнь, и другой мне не надо.
Операция длилась шесть часов. Потом — реанимация, потом — палата, потом — месяцы реабилитации, когда каждое движение давалось с болью. Первый раз Мирослава встала на ходунках в октябре. Жёлтые листья за окном; санитарка поправляла капельницу. Она поднялась, постояла секунд пять и рухнула обратно. Андрей подхватил её до того, как она коснулась коляски.
— Упала, — выдохнула она ему в плечо.
— Встала, — ответил он. — Остальное — ерунда.
Через полтора года Мирослава ходила с тростью. Через два — без. Расписались они тихо, в Миргородском ЗАГСе под старыми каштанами. Мать Мирославы испекла торт «Киевский» — не очень ровный, но вкусный до умопомрачения. Богдан, которого Андрей простил, был свидетелем и плакал так, что тамады не понадобилось.
А потом пришло известие. Врач полистал карту, снял очки и сказал — негромко, по-будничному: «После таких травм, к сожалению, выносить беременность она не сможет. Это окончательный диагноз».
Дома Мирослава сидела на кухне, смотрела на вишни за окном и молчала. Часы на стене тикали, капала вода из неплотно закрытого крана. Рыжий соседский кот, как всегда, спал на подоконнике — ему-то что.
— Андрей… — наконец сказала она. — Я не могу тебе дать детей. Ты это понимаешь? Семьи не будет. Ты ещё молодой, найди себе здоровую…
Он выключил воду. Взял её ладони в свои — тонкие, с голубыми дорожками вен.
— Семья — это ты и я. Всё остальное приложится. Или не приложится — но я никуда не уйду. Слышишь?
Через полгода они приехали в детский дом на окраине Полтавы. Мартовский снег хрустел под ногами, в воздухе пахло мокрой корой и приближающейся весной.
В игровой было шумно. Дети возились с конструктором, кто-то гонял машинку по полу. А в углу, у батареи, сидела девочка лет пяти. Медные кудряшки, серьёзные глаза — такие тёмно-карие, что почти чёрные. Она не играла. Просто смотрела на вошедших взрослых, прижимая к груди плюшевого лиса.
Мирослава замерла на пороге. Сделала шаг, ещё один — и опустилась на корточки.
— Привет, — сказала девочка и подняла на неё свои карие глаза. — А как тебя зовут?
— Мирослава, — ответила она, и голос дрогнул. — А тебя?
— Соломия. Вы ко мне?
Мирослава оглянулась на Андрея. Тот стоял у дверного косяка — только желваки ходили под скулами.
— Соломия… — Мирослава протянула руку и коснулась рыжей кудряшки над ухом девочки. — Мы очень долго тебя искали.
Та помолчала секунду, разглядывая Мирославино лицо. Потом деловито усадила плюшевого лиса на подоконник и взяла Мирославу за палец — крепко, всей пятернёй. Андрей опустился рядом на корточки, и Соломия перевела взгляд с одного взрослого на другого. Уголки губ дрогнули и поползли вверх — улыбка вышла широкая, открытая, будто она всё поняла без слов.
— У меня там рисунки, — сказала Соломия, показывая пальцем в угол, где на низком столике лежали альбомные листы. — Пойдём покажу. Вот этот — лис, а это — дом. Хотите посмотреть?
Мирослава поднялась и почувствовала, как маленькая ладонь уверенно тянет её вперёд. Андрей шагнул следом. За окном досыпал мокрый мартовский снег — последний в том году.
