Андрей Ковальчук вернулся в Киев днём во вторник, чуть пьяный от южного солнца и собственной лёгкости. Три дня в одесском «Лермонтовском» с Алиной — та самая «бизнес-миссия», ради которой он скинул галстук в бардачок ещё на выезде из города. Квартиру на Подоле он открыл своим ключом, ожидая услышать привычный щелчок кофеварки и шаги Ольги в коридоре.
Вместо этого пахло статикой, застоявшимся лекарством и чем-то ещё — тем, что оставляет после себя долгое отсутствие людей. Ни света в прихожей, ни привычных тапок на коврике. Только на кухонном столе стояла недопитая чашка с засохшим ромашковым чаем, а рядом — пухлый конверт без марки.
Он открыл, ещё улыбаясь. Сверху лежало свидетельство о смерти. Мария Ивановна Ковальчук, семьдесят два года, острый инфаркт миокарда, дата — суббота, три дня назад.
Андрей брякнул ключами по столешнице и опустился на табурет. Документы скрепила скрепка: ещё какие-то бумаги, бланк из больницы, счёт из ритуальной конторы «Вична пам’ять» на одиннадцать тысяч гривен, оплаченный полностью. Ниже — нотариально заверенное заявление о расторжении брака. Все графы от руки заполнены Ольгой. В разделе раздела имущества одна строчка: «Претензий не имею. От всего отказываюсь».
И записка, написанная на обратной стороне чека из «Сільпо», сложенного пополам:
«Андрей, твоя мама умерла. Я не смогла до тебя дозвониться — и трубку взял в конце концов только голос оператора. Я была с ней, подписывала документы, организовывала прощание. Ты в это время, кажется, был страшно занят. Урну с прахом я забираю — Мария Ивановна однажды попросила развеять её над Днепром у Канева, где они с Иваном Петровичем когда-то познакомились. Я это сделаю. Не ищи».
Подписи не было — только прижатый уголком ключ от квартиры.
***
Скорая приехала на улицу Гончара через двенадцать минут после звонка соседки. Марии Ивановне стало плохо прямо в подъезде, когда она возвращалась с рынка. В сумке ещё лежали два пучка молодого укропа и баночка домашней сметаны от знакомой с Житнего — потом Ольга нашла эту сумку у консьержки и долго держала в руках, не решаясь открыть.
Она пыталась дозвониться до Андрея сорок два раза. Сперва просто гудки, потом короткие сбросы, потом девушка с голосом, от которого сводило скулы: «Андрюша в душе, перезвоните». Ольга сидела на скамейке в приёмном покое Александровской больницы и слушала собственное дыхание в трубке. В четыре утра, когда Марию Ивановну не стало, она набрала последний раз — тишина. Тогда она закрыла телефон и пошла подписывать бланк на выдачу тела.
Три дня без сна. Морг на Оранжерейной, где очередь на прощание подходила только к понедельнику. Катафалк, подруга Наталья с конвертом денег — своих у Ольги почти не осталось, но она не взяла ни копейки из шкатулки свекрови. Кремация на Байковом — Мария Ивановна боялась земли, говорила, что там темно и холодно, и Ольга запомнила.
***
Андрей прочитал записку четыре раза, прежде чем до него дошло, что Марии Ивановны больше нет и жена исчезла. Он схватил телефон — набрал отца.
Иван Петрович ответил сразу, будто сидел над аппаратом.
— Ты вернулся. — Голос сухой, как сломанная ветка. — Я думал, ты вообще в Турцию улетел.
— Пап, я… я не знал. Я был…
— Знаю, где ты был. Мать твои фото видела. В этом вашем чате корпоративном кто-то скинул — Алинка твоя в купальнике на пляже, а ты ей спинку мажешь. Она мне переслала вечером в пятницу. И после этого ей стало плохо. Она тебе звонила, Андрей, плакала в трубку, пока ты на море романтику крутил. А потом упала в подъезде, и рядом никого, кроме чужой соседки.
Отец замолчал. Андрей слышал, как он шумно выдохнул в сторону микрофона.
— Ольга держалась, пока могла. Все оформила, расплатилась, организовала. А потом положила ключи и ушла. И знаешь… я её полностью поддерживаю.
Связь оборвалась. Андрей сидел на табурете и смотрел, как по столу медленно ползёт муха — такая же оглушённая, как он сам.
***
На следующий день он нанял адвоката, частного детектива, через знакомых в аэропорту проверил пассажиров на все рейсы за последние сутки. Ольги не было нигде — ни в киевских больницах, ни у подруги Натальи, ни в Борисполе, ни на Жулянах.
А вечером пятницы позвонила сама Наталья. Её голос звучал ровно, будто она зачитывала протокол:
— Андрей, Ольга попросила передать: все вопросы по разводу теперь через меня. Она не хочет ни встречаться, ни объясняться. Квартиру можете оставить себе, машину тоже. Есть ещё один момент.
— Какой? — он стоял посреди гостиной, где на подоконнике всё ещё цвела герань, которую мать подарила Ольге на новоселье.
— В завещании вашей матери единственной наследницей указана Ольга. Двухкомнатная на Гончара, депозит в ПриватБанке и дача в Свитязе — всё переходит ей. Мария Ивановна составила бумаги три месяца назад, сразу после того, как узнала про вашу… командировку в Карпаты с секретаршей. Видимо, предвидела.
Андрей отодвинул штору. За окном затяжной киевский дождь размывал огни машин.
— Я могу с ней поговорить? Мне плевать на квартиру, мне…
— Нет. — Наталья перебила спокойно, как отрезала. — Она уехала. И просила не передавать адрес.
В трубке коротко пискнуло — разговор закончился.
***
Через два дня Андрей поймал Алину на выходе из офиса. Она обрадовалась, потянулась к нему с привычным смешком, но он выставил ладонь.
— Ты свободна. Зарплата за месяц придёт на карту. Трудовую заберёшь у кадровички.
Алина замерла с приоткрытым ртом, но Андрей уже шёл к лифту. Ему вдруг остро захотелось вытереть ладонь о брюки — такую же скользкую и тёплую, какой была её спина там, на одесском песке.
***
А Ольга в то утро стояла на пригорке у Канева, над серой широкой водой. Ветер с Днепра рвал волосы, забивал воротник пальто. Урна в руках оказалась тяжелее, чем она думала.
Она отвинтила крышку. Мелкая белёсая пыль, чуть влажная на ощупь, выпорхнула и полетела вниз, оседая на воду. Ольга не говорила ни слова — всё уже было сказано раньше, на больничной койке, когда Мария Ивановна сжимала её руку и просила не плакать.
Когда урна опустела, она закрыла её и убрала в рюкзак. Рядом шумел старый дуб. Внизу, на остановке, как раз подъехала маршрутка на Черкассы — водитель глянул в зеркало, ожидая, пока одинокая пассажирка сядет в салон.
Ольга села у окна. Маршрутка дёрнулась и поехала, а позади над Днепром ещё долго кружил пепел, смешиваясь с мелким моросящим дождём.
