— Андрюха, ну ты пойми, тут расклад простой, как три копейки, — Тарас развалился в моём кухонном кресле с таким видом, будто уже всё решил за всех присутствующих. — У нас Лялька растёт, ей воздух нужен, комната своя. А мои старики вдвоём в трешке, ты только вдумайся! Им на старости лет эти метры зачем? Полы лишний раз мыть? Они только на диване сидят и сериалы гоняют целыми днями.
Я замер с туркой в руке. Кофе из неё полился мимо чашки, прямо на скатерть, но я даже не заметил.
— Стоп. Ты сейчас серьёзно? — голос у меня сел от такого напора. — Тарас, ты вообще с головой дружишь? Это квартира Павла Ивановича и Людмилы Петровны. Квартира, где они прожили сорок лет! Ты на секунду вспомни, что по закону половина этого добра — моя. Моя, Тарас! Мы с тобой там вместе росли, вместе обои клеили в прихожей… А теперь ты заявляешься и говоришь, что вы с Ингой уже всё порешали, а я так, для мебели?
— Ой, только давай без этих твоих лекций о морали, — Тарас скривился и потянулся к вазочке с печеньем. — У тебя с Катей своя квартира в новостройке, почти стометровая махина на Крещатике! А мы в старой однушке втроём ютимся, Лялька спит на кухне! У тебя что, ревность? Или ты просто от жадности удавишься, чтобы брату не помочь?
Я грохнул туркой о столешницу. Мраморная крошка жалобно хрустнула.
— Слушай меня внимательно, мелкий. Мы свою квартиру с Катей потом и кровью выгрызали. Шесть лет по съёмным халупам без ремонта, шесть лет без отпусков, без выходных, с одним выходным костюмом на двоих! Катин отец продал свою дачу под Киевом, чтобы помочь нам закрыть ипотеку досрочно. Мы только в прошлом году вздохнули свободно. А ты? Ты жил у родителей до тридцати, коммуналку ни разу не платил, тебе отец ползарплаты отдал на первый взнос, чтобы ты хоть эту однушку взял. И тебе мало? Теперь ты решил их самих в однушку загнать, а сам в их трёшке царьком заделаться? Это по справедливости, да?
— Да никто их не выгоняет, не выдумывай, — Тарас аж подскочил, краснея пятнами на шее. — Меняемся, это же семейное дело! Они в нашу однушку, мы в их трешку. Всё по-честному.
— По-честному? — я горько усмехнулся. — Твоя однушка, которую тебе купили родители, меняется на трешку, в которую они всю жизнь вкладывали. Гениальный бизнес-план. А моя доля где? Ты её выкупать собираешься или как?
— Ты про деньги сейчас, да? — Тарас от изумления даже рот приоткрыл. — Родному брату цену выставишь? Ну ты и поросёнок, Андрей. Знаешь, кто ты после этого? Ты…
— Я — человек, который не даст обокрасть собственных родителей, — отрезал я. — Без моей подписи у нотариуса ты даже мебель переставить не сможешь. Заруби себе на носу. Либо ты выкупаешь мою долю за полную рыночную стоимость, либо забываешь об этом спектакле раз и навсегда.
Тарас вылетел из кухни, даже куртку в прихожей не надел — в одной рубашке, с перекошенным лицом. Дверь грохнула так, что в коридоре с полки упали ключи.
Я остался сидеть, тупо разглядывая мокрое пятно от кофе на скатерти. В висках стучало. Вспомнился Павел Иванович — наш с Тарасом отец. Как он всегда сидел в углу на семейных посиделках, крутил в пальцах старую зажигалку и смотрел в одну точку. Он уже месяц боялся слово сказать против этого дикого обмена, потому что мать с Тарасом его просто затюкали.
Катя зашла в кухню, села напротив, взяла мои ледяные руки в свои.
— Ну, рассказывай. Что они придумали на этот раз?
Я выдохнул. И выложил всё. Про обмен, про то, что Тарасова жена Инга уже чемоданы собирает — грозится уйти и Ляльку забрать к своей матери во Львов, если они срочно не переедут в большую квартиру. Про то, как мать рыдает и требует от меня «быть человеком» и «поступиться ради мира в семье».
— Кать… они реально считают, что если Тарас первый завёл ребёнка, то весь мир теперь крутится вокруг его желаний. А моя доля в родительской трешке — это просто так, воздух, благотворительность…
— А знаешь что меня убивает больше всего? — Катя откинулась на спинку стула. — Что мы с тобой откладывали детей, считали копейки, брали подработки по ночам, чтобы быстрее закрыть кредит. А твой брат просто ждал, когда можно будет забрать готовое. И теперь у него железный аргумент: у нас же ребёнок!
Через три дня позвонила мать. Трубку взял — и сразу пожалел.
— Андрюшенька… сынок… ну пожалей ты брата! — голос у неё дрожал, срывался на истерический шёпот. — Инга уже вещи собрала, Ляльку забрала из садика и уехала к матери. Сказала, вернётся, только когда Тарас предъявит документы на обмен. Ты понимаешь, что ты делаешь?! Ты семью брата рушишь! Он же твой родной, единокровный! Тебе эта доля важнее живой души?
— Мам, — я прикрыл глаза и досчитал до пяти. — Если Инга так хочет трешку, почему бы ей не обратиться к своим собственным родителям? Они живут в роскошной четырёхкомнатной квартире в центре Львова, вдвоём! Пусть меняются с ними! Почему ты с папой обязаны жертвовать своим комфортом, а родители Инги — нет? Они чем хуже? Или чем лучше?
Повисла долгая пауза. Я слышал, как мать судорожно втягивает воздух, подбирая слова.
— Ну… ну это совсем другое… — наконец выдавила она. — Это же квартира Ингиных родителей, они там всю жизнь живут…
— А вы с папой где всю жизнь живёте? В гостях? — я уже не сдерживался. — Вы вырастили двоих сыновей, помогли Тарасу купить его первую квартиру, а теперь на старости лет должны ютиться в бетонной коробке, чтобы Инга не истерила? Нет, мама. Так не будет. Либо её родители предоставляют своё жильё — либо никто никуда не едет. И если Тарас попробует что-то провернуть без меня, я подаю иск. И поверь, суд встанет на мою сторону, потому что закон — он на моей стороне.
Мать положила трубку. Я думал, она обидится на неделю, но уже через день позвонил отец. И — удивительное дело — в голосе его звенело что-то похожее на радость.
— Андрей, приезжай вечером, если можешь. Тут такой цирк был — пальчики оближешь.
Когда я вошёл в родительскую квартиру, отец сидел за столом и откровенно улыбался. Мать суетилась у плиты, стараясь не встречаться со мной взглядом.
— Тарас твой совет воспринял буквально, — Павел Иванович усмехнулся в усы. — Поехал во Львов, к Ингиным родителям. Пришёл с букетом, весь такой вежливый, и предложил им гениальную схему: они переезжают в однушку в Киеве, а он с Ингой и Лялькой — в их львовскую четырёхкомнатную. Сказал, мол, вы люди пожилые, вам лишняя площадь ни к чему.
— И что? — я аж дыхание затаил.
— Тесть его чуть с лестницы не спустил, — отец расхохотался. — Кричал на весь подъезд, что Тарас — наглый бездельник, который хочет залезть в чужую квартиру на халяву. Сказал, чтобы сначала заработал на свои хоромы, а потом рот открывал. Инга, узнав, что её драгоценные родители вовсе не горят желанием жертвовать квартирой ради любимой дочки, устроила мужу такой скандал… В общем, Тарас вернулся в Киев как побитая собака. Сказал матери, что тема закрыта.
Я выдохнул. С плеч будто бетонная плита свалилась.
— Пап… я больше всего за тебя боялся. Чтобы ты на старости лет по чужим углам не мотался.
Отец пожал мне руку. Мать поджала губы и сделала вид, что очень занята компотом. Но больше она мне про «мир в семье» не говорила ни слова.
Тарас больше не объявлялся. Сначала — из гордости. Потом — из стыда. Он продал свою однушку, влез в долги по самые брови и взял в ипотеку убитую трёшку на окраине. Сам. Без родительских денег, без помощи, без подгона. Инга, узнав, что халявы не будет, сначала рвала и метала, но деваться было некуда — возвращаться к родителям во Львов, которые не дали ни копейки, тоже было позорно. Через полгода я узнал от отца, что Тарас устроился на вторую работу, а Инга — ударилась в оформление соцконтрактов и открыла крошечный маникюрный уголок в торговом центре.
В конце весны Катя наконец показала мне две полоски на тесте — мы ждали этого четыре года. Я стоял посреди нашей квартиры, положил руку на её пока еще плоский живот, и думал: а ведь всё могло быть иначе. Могли бы сейчас сидеть в съёмной двушке, бояться рожать, высчитывать копейки на пелёнки. Но вместо этого у нас был свой дом, никаких кредитов и полная готовность к новой жизни.
На крестины дочери, через полтора года, пришли все. Даже Тарас с Ингой и Лялей. Брат подошёл ко мне, когда гости уже расходились, кивнул в угол прихожей:
— Поговорим?
Я вышел с ним на лестничную клетку. Тарас долго стоял, разглядывал носки своих туфель, потом выдавил:
— Я тогда… вёл себя как идиот. Ты прав был. Если бы не ты, я бы родителей вообще без квартиры оставил. А Инга… она до сих пор обижена, конечно. Но я ей сказал: хочешь миллионы — иди и зарабатывай. Я не банкомат. И родители тоже.
Я ничего не ответил. Просто взял его за плечо и сжал. Чуть сильнее, чем надо. Он поморщился, но не отстранился. А потом мы спустились во двор, где уже темнело, и стояли, глядя, как в окнах нашей квартиры загорается тёплый, жёлтый свет.
Тарас полез в карман за пачкой, вытряхнул две сигареты. Протянул одну мне чисто машинально, как в старые времена. Я взял и хмыкнул, разглядывая фильтр:
— Ты глянь, эта красота теперь, наверное, как пол-литра бензина стоит. Помнишь, мы в универе «Прилуки» за семь гривен брали?
— Помню, — выдохнул Тарас с лёгким смешком и щёлкнул зажигалкой. — Сейчас пачка — девяносто. Инга пилит, чтобы бросал. Говорит, лучше бы Ляльке на творог эти деньги относил. Может, и права.
Мы выкурили по одной, обсуждая, кто во сколько завтра встаёт — мне к стоматологу с Катей, ему на смену к восьми. Сигареты истлели в пальцах, и сверху, из открытого окна, потянуло ванилью — мать пекла свой фирменный торт к чаю.
