— Ну куда ты опять кофту бросил? Подними, кому говорю! — Оксана строго глянула на растянувшегося на диване чёрного кота.
Маркиз приоткрыл один глаз, зевнул и демонстративно спрятал нос в подушку. Нет, вы только послушайте! «Я ей жизнь спас, а она меня кофтой попрекает. Коротка людская память». Но вслух, ясное дело, ничего не сказал — только хвостом дернул. Подумаешь, сбросил кофту. Зато когда-то именно он, Маркиз, вытащил Оксану из состояния, хуже которого разве что смерть. Прозрачность. Жуткое слово. Сейчас в неё и не поверишь: щёки румяные, глаза светятся, по дому носится, будто ей двадцать лет. А тогда… Тогда она просвечивала насквозь, как старый полиэтиленовый пакет на ветру.
В тот ноябрьский день Маркиз прятался под облезлой скамейкой в дворике на Подоле. Каштаны мокли, лужи пузырились, а с неба сыпалась ледяная крошка — не то снег, не то дождь. Кот только что бесславно удрал от двух подвальных псов, оставив им помойку с обгрызками куриных крыльев. В животе урчало, настроение было — хоть волком вой.
И тут над скамейкой зашуршал пакет.
— Кыс-кыс, — позвал негромкий женский голос. — Иди сюда, бедолага.
Маркиз осторожно выглянул — и обомлел. Женщина держала в руке кусочек сыра, улыбалась виновато, но… сквозь её плечо отчетливо проступала мокрая кора старого тополя. И асфальт под ногами тоже просвечивал, словно перед ним стояла не живая тётка в сером пальто, а дешёвая голограмма.
— Ма-а? — тихо мяукнул Маркиз, не веря глазам.
— Не бойся, — она протянула угощение. — Тут докторская, свежая. Кушай.
Он машинально взял сыр, не спуская с неё взгляда. «Так, — прикинул кот, — либо я перегрелся на батарее (где та батарея?), либо у тёти совсем плохи дела». Женщина тем временем вздохнула, поправила сползший с плеча ремешок сумки и побрела к подъезду хрущёвки. Прошла прямо по луже — даже круги не разошлись.
Маркиз доел сыр и задумался. Надо что-то делать. Та, что его пожалела, таяла в прямом смысле, и он чувствовал — времени мало.
Через час он уже сидел перед входом в подвал на Андреевском спуске. Там, за ржавой трубой, обитал Седой — тощий, драный, с одним порванным ухом. Кошки его сторонились: вечно бормочет под нос, предсказывает всякую жуть. Но Маркиз знал — Седой умный. Когда-то он жил при библиотеке и наслушался всякого.
— Чего явился? — просипел старый кот, не оборачиваясь. Он сидел на трубе и смотрел, как капает вода с потолка.
— Совет нужен.
— От меня? — Седой хрипло фыркнул. — Я, по-твоему, справочное бюро?
— Женщина, — запнулся Маркиз. — Хорошая, добрая. Меня угостила. Только… она прозрачная. Сквозь неё деревья видать.
Седой медленно повернул голову, сощурил единственный зрячий глаз.
— Прозрачная, говоришь… — он слез с трубы, уселся напротив. — Это не болезнь, пацан. Это ненужность. Знаешь, сколько таких по городу бродит? Живут одни — ни семьи, ни кота, ни хомяка. На работе не замечают, в очереди в «АТБ» толкают, дома — тишина. Со временем человек сам себя перестаёт видеть. Сперва чуть-чуть, потом — как твоя знакомая. А потом и вовсе исчезает, будто не было.
У Маркиза аж шерсть на загривке встала.
— А ей-то чем помочь?
— Думай, — Седой зевнул и отвернулся. — У тебя голова не только для мышей.
И всё. Больше ни слова. Маркиз понял: старый не скажет. Но слова «ни кота» зацепились в мозгу, как репей. Ни кота. А что, если…
На следующий день он снова пришёл к той скамейке. Снег сменился ледяным дождём, лапы промокли в минуту. Но он ждал. И дождался. Женщина появилась из подъезда с пакетом мусора, постояла, глядя на серое небо, и заметила его.
— Ты опять здесь? — в её голосе прорезалось удивление. — Замёрз ведь совсем.
Маркиз, не будь дураком, жалобно мяукнул и приподнял переднюю лапу, всем видом изображая «спаси-пропадаю».
— Ой, дурачок, — она присела, подхватила его на руки. — Пойдём, что ли. У меня суп с фрикадельками. Будешь?
Он заурчал, прижался мокрой мордой к её холодной шее. И вдруг заметил: в луже под ногами её отражение было ярким, цветным — а сама она всё ещё походила на полустёртую акварель. Значит, не всё потеряно.
Квартира оказалась под стать хозяйке — выцветшие обои, пыльные книжные стопки, засохший фикус на подоконнике. Зеркало в прихожей висело мутное, словно затянутое паутиной. Оксана — так она назвала себя, наливая суп в блюдце — двигалась тихо, будто боялась спугнуть саму себя.
— Ты ешь, ешь, — шепнула она. — Давно дома никто не обедал.
Пока кот хлебал фрикадельки, Оксана сидела, подперев голову рукой, и смотрела в мокрое окно. Потом вздохнула:
— Знаешь, меня на работе уже третью неделю никто не слышит. Захожу — и тишина. Даже не здороваются. Я уж думала, оглохла.
Маркиз поднял голову, облизнулся. «Ага, так и есть. Ну, держись, тёзка, будем лечить тебя мурчанием».
Лечение началось прямо с того вечера. Кот упрямо лез на колени, требовал гладить, ронял книги с полок, стаскивал на пол старый свитер. Оксана сначала растерянно смеялась, потом привыкла, а спустя неделю уже торопилась с работы — в магазин за кошачьим кормом, а заодно и себе купила апельсинов, впервые за долгое время. В доме появились новые запахи — сушёной мяты, свежего хлеба, влажной шерсти. Фикус вдруг дал новый лист.
Прошёл месяц. Декабрь снаружи лупил в окна снежной крупой, а внутри было тепло. Однажды утром Оксана вышла в прихожую — и застыла. Зеркало, то самое мутное зеркало, теперь сияло, и в нём отражалась женщина с синяками под глазами, в старой клетчатой рубашке, но — совершенно непрозрачная. Она поднесла ладонь к стеклу — отражение повторило жест.
— Господи, — выдохнула Оксана и улыбнулась. — Я же себе нравлюсь, Рыжий… Ой, Маркиз, то есть.
Кот, услышав своё имя, лениво спрыгнул с дивана и потёрся о её ноги. «Ну наконец-то, — подумал он. — А то я уж замучился бороться с невидимостью».
В феврале Оксана взяла в библиотеке новую стрижку из журнала, перекрасила волосы в каштановый и записалась на курсы итальянского. Дома запахло краской и свежей выпечкой — она пекла пироги и носила их соседке снизу, пани Галине, с которой прежде даже не здоровалась. Маркиз всё чаще валялся в своём домике, наблюдая за хозяйкой с чувством глубокого удовлетворения. Миссия выполнена.
И только одна мысль не давала покоя — Седой. Тот самый старый ворчун, который подсказал про «ненужность». Где он? Жив ли? Мартовским утром, когда Оксана ушла на занятия, Маркиз выскользнул в приоткрытую форточку и понёсся знакомым маршрутом. Подвал на Андреевском встретил его сыростью и пустотой. Никого. Только окурки да старые газеты.
— Эй, Седой! — мяукнул он в темноту. Тишина. Сердце сжалось. Неужели опоздал?
— Оглохнуть можно от твоего ора, — раздалось сверху.
Маркиз поднял голову. На крышке мусорного бака сидел Седой — но какой! Шерсть лоснилась, ухо больше не висело клочьями, а глаз смотрел ясно и хитро.
— Ты… ты откуда такой? — выдохнул Маркиз.
— С четвертого этажа, — усмехнулся Седой. — Помнишь, я тебе про ненужность рассказывал? Ну так я и сам призадумался. Баба Вера, библиотекарша на пенсии, меня ещё полгода назад к себе звала. А я, дурак, фордыбачился. А тут подумал: «Кому я нужен в этом подвале, кроме сырости?» Пошёл и поскрёбся в её дверь. Теперь живу — не тужу. Сметана каждый день, лежанка на батарее. Глядишь, и до двадцати лет дотяну.
Маркиз только головой покачал.
— Так ты тоже, выходит, спасся от прозрачности?
— Выходит, что так, — Седой потёрся боком о его плечо. — Ладно, беги, пока твоя не забеспокоилась. А меня баба Вера к обеду ждет. Сегодня печёнка.
Дома Оксана встретила его на пороге, всплеснула руками:
— Где тебя носило? Я уж думала, сквозняком унесло!
Маркиз подпрыгнул, ткнулся носом в ладонь и замурчал — громко, на всю квартиру. Пахло от него весенним ветром и почему-то чуть-чуть старыми книгами. Оксана прижала его к себе и поцеловала в розовый нос.
— Чудак ты, Маркиз. Но самый нужный чудак на свете.
Он прикрыл глаза и подумал: «Нужность — странная штука. Лечит даже тех, у кого хвост и четыре лапы». А вслух только муркнул.
