Николай переехал в Сосновку три года назад, когда вышел на пенсию. Купил дом у реки, за участком — склон, и первым делом посадил виноград. Двадцать саженцев, по линейке, словно чертёж выверял. Его младший брат Павел, хозяин двух автомастерских в городе, только посмеивался:
— Ты, Коля, как учёный на кафедре. Виноград водой не думает, он жрать хочет и пить.
Павел засадил свой участок через дорогу месяцем позже. Денег не жалел: пригнал экскаватор, вырыл дренаж, завёз три самосвала перегноя. Каждую лозу обкладывал мульчей в три слоя, полив автоматический, удобрения по графику — немецкие, гранулированные. В августе его виноград уже пер на зависть: лоза толщиной в палец, листья с тарелку, гроздья налитые, одна к одной. У Николая — стыдоба: кустики сидят, как шелудивые щенки, чуть выше колена торчат. Ягоды мелкие, кислые.
— Я тебе говорю, — Павел подкатил как-то на своём «Лексусе», вышел, весь в белом, оглядел соседский надел с усмешкой, — залей ты их по-человечески. Чего ты их мучаешь? Вон, даже лист скрученный.
Николай молча пожал плечами. Он копался в земле, обрезал лишние побеги, а главное — лейку в руки брал раз в неделю, не чаще. Лил прямо под корень, по полведра. И всё.
Так прошло два сезона.
К осени третьего года участок Павла превратился в картинку из журнала «Виноградный рай». Соседи приезжали смотреть. Жена Павла, Лера, водила гостей по дорожкам, выложенным брусчаткой, показывала лозу сорта «Лора» — гроздь почти в кило весом. А у Николая… ну, росло себе и росло. Неказисто. Но каждый стебель — жилистый, упругий. Корни свои брат никому не показывал, да никто и не интересовался.
Двадцать третьего октября пришёл «Оскар». В сводках его называли ураганом десятилетия.
Днём ещё ничего — тучи сгустились быстро, небо стало сизым, потом зеленоватым к закату. Павел пошёл закрывать беседку, ветер уже гнул фонарные столбы. К половине двенадцатого ударило так, что в доме у Николая лопнуло стекло в веранде. Ветер ревел зверем, крушил шифер, таскал по улице мусорные баки, словно консервные банки. Дождь шёл стеной, земля превратилась в кашу.
Буря стихла только к пяти утра.
Когда рассвело, Николай надел резиновые сапоги, накинул штормовку и вышел. Его ряд стоял. Все двадцать кустов — на месте. Листья потрёпаны, две-три подпорки завалились набок, но сама лоза цела, прижата к шпалере, корни в земле как влитые.
Он поднял глаза и увидел Павла.
Тот стоял посреди своего участка, белый как полотно. Брусчатка — в грязи, перегной потёк в канаву, шпалера лежит плашмя, столбики выдраны с мясом. А виноград… кусты валялись на земле, корнями вверх. Те самые налитые, жирные лозы, которые вчера гнулись от гроздьев, теперь торчали из месива, будто дохлые осьминоги. Семь лет полива, подкормок и нежного ухода — всё в один момент.
Павел стоял молча, руки по швам. Даже шапку не надел, хотя ветер ещё гонял морось. Его ботинки утонули в рыжей хляби. Он смотрел на поле, как смотрят на пожарище, — пустым, чужим взглядом.
Николай перешёл дорогу, остановился рядом. Молчал.
Павел проговорил глухо, не оборачиваясь:
— Почему?.. Я ж их… Лера ещё ругалась, что я с ними больше, чем с ней разговариваю. Каждую почку знал, каждую ветку подвязывал. А у тебя — сам говорил — дохлятина. Как они устояли?
Николай хмыкнул, потеребил воротник штормовки. Потом сказал тихо, почти без интонации:
— Понимаешь… я им воду жалел. Ты ж видел. Они пить хотели — а я не давал. И корни полезли вниз. На метр, на полтора. Искали, куда вцепиться. А у тебя всё было здесь, у поверхности. Зачем им лезть вглубь, если хозяин каждое утро с поливом бегает? Вот ветер и поддел, как рыбу из лужи.
Павел повернулся. На скулах заходили желваки.
— Ты специально так делал?
— Тебя учить? — Николай посмотрел брату прямо в глаза. — Паш, ты сам всё знаешь. Я тебе три года назад говорил: не балуй. Ты отмахнулся.
Павел оглядел свои мёртвые ряды. Минуту стоял, ветер трепал его воротник.
— Ясно, — сказал он наконец. И добавил почти шёпотом: — С-сука, ясно.
Развернулся и пошёл к дому.
Николай не стал его догонять. Он вернулся на свой участок, поднял упавшую подпорку, подвязал крайнюю лозу. Та уже наливалась новой почкой — мелкой, колючей, почти незаметной. Но живой.
Через год братья снова встретились у калитки. Павел вышел с лейкой — самой простой, оцинкованной, какие на рынке по двести рублей продают. Весь его новый виноградник был подстрижен, суров, земля твёрдая, корка чуть треснутая. Видно — поливает редко.
Николай снял перчатки, крикнул через дорогу:
— Подсобить?
Павел глянул исподлобья, потом мотнул головой — не надо, мол. И уже тише, сам себе:
— Пусть лезут.
