— Ты опять? — спросила я и сама услышала, как сел голос.
Он потер переносицу.
— Света, это в последний раз. У Лерки коллекторы. Она боялась мне сказать, представляешь? Родная сестра боялась.
У его младшей сестры Валерии всегда всё было «в последний раз». Сначала она попросила добавить денег на курсы — «я буду коучем, честное слово». Потом прогорела с какой-то пирамидой. Потом понадобилось срочно лечить зубы. Потом она не платила за съёмную квартиру полгода, и хозяин пригрозил судом. Каждый раз Игорь доставал карту, и каждый раз клялся, что это финал.
Я работала бухгалтером в строительной фирме. Игорь — инженер-проектировщик. Мы жили в Саратове, в трёхкомнатной квартире, которую купили в ипотеку за два года до рождения Алисы. Алисе сейчас одиннадцать. Она играет на скрипке и носит брекеты. Брекеты, кстати, мы ставили в рассрочку.
Когда началась вся эта история с Лерой, мне было тридцать девять. Теперь мне сорок, и я чувствую себя на десять лет старше.
В тот вечер я не кричала. Просто села напротив и сказала:
— Игорь. У нас кредит. У Алисы через неделю конкурс в Казани. Мне не на что купить ей новые туфли. А ты перевёл сестре деньги, которые я откладывала на её поездку.
— Я верну.
— Откуда? Ты уже брал из ремонта. Из отпуска. Мы три года никуда не ездили, Игорь.
Всё это происходило ещё до того, как я перекрыла доступ к нашему основному счёту; тогда в ход шли любые крохи, любые отложенные на жизнь деньги.
Он молчал. А потом произнёс фразу, которую я, наверное, никогда не забуду:
— Лерка же одна. У неё никого, кроме меня.
У нас, видимо, были. Я и Алиса.
Справедливости ради, Игорь действительно хороший брат. Когда их родители погибли в аварии, ему было двадцать два, а Лере — шестнадцать. Он тянул её один. Снимал квартиру, работал на двух работах, откладывал ей на институт. Но Лера институт бросила через полтора года, потому что ей «стало скучно». Дальше были попытки открыть свой бизнес, увлечение фотографией, марафоны желаний и бесконечные «Игорёша, выручи».
Я понимала. Правда. Но в какой-то момент эта помощь перестала быть помощью. Она стала удавкой.
Январь прошлого года стал точкой невозврата. Я лежала с бронхитом, температура под сорок, и бредила так, что Игорь вызвал скорую. А через три дня Лера позвонила с новой гениальной идеей: она решила купить готовый бизнес — точку по продаже разливного пива. Нужно было двести тысяч. Игорь попросил у меня ключи от сейфа, где лежали наши накопления «на чёрный день».
Я закашлялась и сказала:
— Нет.
— Света, это же бизнес. Она отдаст.
— Она ни разу не отдала, Игорь. Ни разу за все эти годы.
Он обиделся. Честное слово, обиделся. Сказал, что я бессердечная, что я не понимаю, каково это — быть ответственным за младшую сестру. Что семья важнее денег.
А я лежала с температурой и слушала, как в соседней комнате Алиса в сотый раз играет гаммы, потому что у неё тоже конкурс, и ей тоже страшно, и её жизнь тоже имеет значение.
И тогда что-то во мне перещёлкнуло.
Через неделю я зашла в приложение банка и перевела все наши сбережения на отдельный счёт, к которому у Игоря не было доступа. Не потратила. Просто перепрятала.
Я не знала, правильно это или нет. Но когда в очередной раз позвонила Лера и попросила «одолжить до среды», я ответила:
— У нас нет свободных денег.
Она помолчала.
— А где Игорь?
— На работе. Но денег всё равно нет.
И тут началось.
Лера обиделась. Смертельно. Позвонила Игорю и закатила истерику: твоя жена ненавидит меня, твоя жена хочет, чтобы я пропала, я никому не нужна. Игорь пришёл домой и час кричал на меня. Кричал, что я разрушила его отношения с сестрой. Что я подлая. Что я его предала.
Я сидела в кухне. На плите остывал суп. За окном шёл мокрый снег. Алиса стояла в коридоре, прижимая к груди скрипку, и у неё дрожал подбородок.
— Пап, — сказала она тихо, — пап, не кричи на маму, пожалуйста.
Он резко повернулся к ней.
— А ты вообще иди к себе.
И тогда я встала.
Встала и сказала так спокойно, что сама удивилась:
— Игорь. Либо ты сейчас сядешь и мы поговорим. Либо ты можешь собирать вещи и ехать к Лере. Жить. Помогать. Делать что хочешь. Но из этой семьи ты больше ни копейки не вынесешь.
Он замер. Не ждал. Думал, я буду оправдываться или плакать. А я просто стояла и смотрела на него. Впервые за много лет я не боялась, что он уйдёт. Потому что если он выберет её, это будет значить, что он уже ушёл.
Самое паршивое в такие моменты — тишина. Она висит в воздухе плотная, как кисель, и ты слышишь только своё дыхание и то, как у Алисы скрипят носки по ламинату, когда она пятится к себе.
Игорь не ушёл. Он сел. Закрыл лицо руками и долго молчал. Потом сказал глухо:
— Она же пропадёт без меня.
— Игорь, ей тридцать шесть лет. Она не пропадёт. Она просто не хочет взрослеть.
Развязка наступила не сразу. Ещё месяца три было муторно: Лера названивала, писала гадости в мессенджерах, пробовала давить через жалость и через злость. Пыталась даже приехать к нам, но я сказала Игорю: нет. Хочешь — встречайся с ней на нейтральной территории. В доме её не будет.
И знаете, что выяснилось? Сестра устроилась администратором в фитнес-клуб. Съехала в квартиру попроще. Нашла себе мужика с машиной и без особых претензий. Оказалось, что когда перестаёшь гасить за человека его пожары, он вдруг учится обращаться с огнём сам.
Игорь долго отходил. Было видно, как ему больно. Он привык чувствовать себя спасителем, а тут роль отменили. Но наши вечера стали другими. Мы начали разговаривать не о деньгах. Мы начали вспоминать, зачем вообще поженились. В субботу он сам предложил поехать с Алисой в парк, и они два часа катались на ватрушках, и Алиса хохотала так, что на них оглядывались люди. Я стояла в стороне, пила чай из термоса и просто смотрела, как они вдвоём катятся с горки.
Перед сном Алиса зашла в нашу комнату. Уже в пижаме, с мокрыми после душа волосами. Встала в дверях и сказала негромко:
— Мам, я рада, что вы больше не ругаетесь. Я боялась, что папа уйдёт.
Я обняла её и почувствовала, как она мелко дрожит, хотя в доме тепло.
— Не уйдёт, — сказала я. — Он нас любит.
Она кивнула и пошла спать. Дверь тихо закрылась, и я осталась одна. За окном наконец повалил снег. Я подошла к комоду, взяла ту самую фарфоровую сову — холодную, пыльную — и зачем-то переставила её на подоконник, поближе к свету уличного фонаря.
