Инга слыла в редакции главным специалистом по чужой личной жизни. Кадровичка Верочка до сих пор вспоминает, как Инга в буфете, не глядя, бросила про её тогдашнего ухажёра: «Он же бабник классический, Вер, ты в зеркало-то посмотри — в кого он влюблён по уши, сразу видно». Верочка фыркнула, но через полгода застала своего Серёжу с паспортом в зубах и чужим бельём в портфеле. Прибежала к Инге с коньяком и коробкой «рафаэлло».
— Если б не ты, я бы ещё три года ждала, пока он созреет, — всхлипывала она, размазывая тушь. — А так — ну его к чёрту.
Инга только плечами пожала. Для неё это была элементарная математика: смотришь на человека пять минут, видишь, куда у него глаза бегают, — и всё ясно. Саму себя она, правда, в расчёт не брала. Считала, что уж её-то жизнь просчитана до последней запятой.
С мужем они были вместе тринадцать лет. Борис, инженер-проектировщик, человек тихий и дотошный, обожал жену со всем, что к ней прилагалось: её острый язык, привычку командовать, нежелание готовить что-то сложнее омлета. Двое детей — Славка и Ульяна, погодки, одиннадцать и десять. Трёшка на Ворошиловском, ежегодный отпуск в Геленджике, по пятницам пельмени и кино на ноутбуке. Инга иногда смотрела на всё это хозяйство и думала: «У меня идеальная семья. Я молодец».
Идиллия треснула в четверг, тринадцатого марта, когда в их отдел пришёл новый верстальщик Марат. Двадцать четыре года, на семь лет младше Инги. Смуглый, с тяжёлым взглядом из-под бровей и манерой слушать так, будто каждое слово собеседника — откровение вселенского масштаба. Главред попросил Ингу ввести парня в курс дела. Она кивнула, налила себе чай и начала объяснять про вёрстку апрельского номера.
И запнулась на середине фразы.
Он стоял слишком близко. Смотрел не на вёрстку — на неё. И пахло от него не офисным одеколоном, а чем-то тёплым, как нагретая на солнце галька. Инга почувствовала, как к щекам приливает краска, и возненавидела себя в эту секунду лютой ненавистью. Ей тридцать один год, она замужем, у неё двое детей. Какого чёрта?
— Я что-то не так сделал? — спросил Марат.
— Всё так, — отрезала Инга и отошла к окну.
Три недели она честно избегала его. Отводила глаза в коридоре, ссылалась на занятость, брала обеды в другое время. Но работа есть работа: Марат заходил в кабинет с вопросами, а она отвечала, глядя в монитор. И чем старательнее она прятала взгляд, тем заметнее это было.
Всё рухнуло, когда после планёрки он задержался в дверях. Подождал, пока коридор опустеет, шагнул обратно и просто взял её за плечи.
— Я с ума схожу, Инга, — сказал он тихо. — Каждый день мимо тебя прохожу — и всё, башка не варит. Ты же тоже… я вижу.
— У меня семья. Муж. Дети, — каждое слово давалось с усилием, как будто горло перехватили жгутом.
— Я знаю.
Он не отпускал. И она — страшно признаться — не хотела, чтобы отпускал.
В тот вечер Инга ничего не сказала Борису. Сидела на кухне до двух ночи, гоняла по кругу остывший чай и пыталась нащупать рациональное объяснение тому, что с ней творится. Объяснения не находилось. Была только картинка перед глазами: Марат в дверном проёме, и его пальцы на её плечах, и этот проклятый запах.
Наутро она решила: нет. Точка. Пришла в редакцию с каменным лицом, разложила бумаги, включила компьютер. А в обед Марат сунул голову в дверь и бросил шёпотом:
— Конец проспекта Стачки, дом четырнадцать, квартира сорок два. Сниму на час. Приедешь?
— Нет.
— Я буду ждать в шесть.
И скрылся.
Инга просидела до вечера, отключив телефон. В шесть ноль пять вызвала такси и поехала на проспект Стачки. Ненавидела себя каждую секунду пути — и не могла заставить водителя развернуться.
Квартира оказалась убитой двушкой с продавленным диваном и чужими тапками в прихожей. Но Инга этого даже не заметила: Марат подхватил её на руки прямо у порога, и дальше всё случилось быстро, жадно, с каким-то животным отчаянием, которого она в себе не подозревала.
Потом, застёгивая блузку трясущимися пальцами, она не могла на него взглянуть.
— Ты чего? — удивился Марат, ловя её за руку. — Тебе же хорошо было.
— Хорошо, — глухо согласилась она.
— И мне. Инга… я серьёзно. Я люблю тебя.
Дома в тот вечер Инга впервые в жизни сорвалась на Бориса. Из-за немытой чашки. Из-за того, что он забыл забрать Ульяну с танцев. Из-за того, что слишком громко хрустел яблоком. Борис опешил, попытался возражать — и понеслось. Дети затихли в своей комнате, а супруги орали на кухне так, что соседи снизу застучали по батарее.
Помирились кое-как к полуночи. Инга плакала в ванной, Борис стоял под дверью с кружкой чая и бубнил извинения. Она вышла, взяла чай, легла спать — и поняла, что не чувствует к мужу ровным счётом ничего, кроме глухого раздражения.
А через три дня снова поехала на проспект Стачки.
Это продолжалось два месяца. В редакции — сухие «доброе утро» и разговоры строго по работе. На съёмной квартире — скомканные часы, от которых у Инги потом гудела голова и дрожали колени. Она врала Борису про сверхурочные, про отчёты, про то, что Верочка попросила помочь с переездом. Врала легко, почти не краснея, и это пугало её больше всего.
В июне тест показал две полоски.
Инга тупо смотрела на пластиковую палочку в туалете редакции и не могла сообразить, плакать ей или смеяться. Марат, когда услышал новость, притих. Долго молчал, потом закурил прямо в кабинете, хотя это строжайше запрещалось.
— Ну и что будем делать? — спросила Инга.
— А что ты хочешь?
— Я спрашиваю тебя.
— Инга, я… я подумаю, ладно? Не дави.
Через четыре дня Марат написал заявление об увольнении. По собственному. В отделе кадров сказал, что нашёл место в Москве, зарплата втрое, переезжает немедленно. Инга прочитала его сообщение в мессенджере — три строчки, сухих, как прошлогодний хлеб: «Прости, так лучше. Не держи зла». Номер был уже недоступен.
Вот тут-то Инга и вспомнила Верочку. И Лариску из колледжа, которой предсказала разрыв с ветреным Игорьком. И всех остальных девчонок, которым раздавала советы направо и налево. Умная, проницательная, всё про всех знающая Инга — попалась, как институтка на первом курсе.
К гинекологу она записалась частным порядком, в дорогую клинику на Садовой: в районной консультации работала жена Борисова начальника, рисковать было нельзя. Врач осмотрела её, назначила анализы и сказала ждать звонка.
Звонок раздался на следующий день. Но не из клиники.
— Ингуш, привет, это Ленка, — в трубке щебетала та самая жена начальника. — Слушай, я тут случайно увидела твою фамилию в списке. Ты это… я, конечно, не лезу, но ты в курсе, что наша Ирочка из регистратуры — Борисова троюродная сестра? Она тебя не узнала, но мало ли… Ты бы предупредила девочек, если что.
У Инги потемнело в глазах.
Она положила трубку и минут десять сидела, вцепившись в подлокотники кресла. Потом схватила телефон и набрала Веру — единственного человека, которому ещё можно было позвонить. Старая подруга, вместе начинали в газете, потом Вера ушла в пиар и обросла такими связями, каких у иного депутата не сыщешь.
— Вер, нужен врач. Гинеколог. Срочно.
— Ого, — присвистнула Вера. — Ты что, залетела?
— Не по телефону.
Встретились в кафе. Инга, с серым лицом и кругами под глазами, выложила всё как на духу. Вера слушала, помешивая латте, и молчала. Долго молчала.
— Знаешь, Инга, я тебе так скажу, — наконец произнесла она, отставляя чашку. — Ты мне десять лет назад всю правду-матку про моего Вадима выложила. Не жалела. И я тебя за это до сих пор благодарю. Но сейчас — прости. Нет у меня таких врачей. И не будет.
— Вер, ты чего? — Инга не поверила своим ушам.
— А того. Ты замужем, Борька тебя на руках носит, дети — золото. А ты с пацаном в постель прыгнула и ждёшь, что я помогу тебе следы замести? Не, Инг, это уже не дружба. Это соучастие в бардаке.
Инга вернулась домой с таким лицом, что Борис, едва взглянув на неё, отложил паяльник и сел напротив.
— Рассказывай, — сказал он спокойно. — Что случилось.
— Ничего, — буркнула Инга.
— Хорошо, — кивнул он и не отходил от неё весь вечер. Молча сидел рядом, приносил чай, укрывал пледом, хотя на улице было плюс двадцать пять.
А через неделю огорошил:
— Я взял путёвки. На четверых. Экскурсионный тур, Прага — Вена — Будапешт. Вылетаем в субботу.
Инга хотела возразить, но сил спорить не было. Да и какая разница, где тонуть в своей панике — дома или в автобусе.
В аэропорту их встретила толпа туристов и гид с жёлтым флажком. Инга вяло оглядела группу, поправила рюкзак на плече Славки — и замерла.
У стойки регистрации стоял Марат.
Рядом с ним, прижимаясь щекой к его плечу, щебетала девица лет двадцати двух. Белобрысая, с нарощенными ресницами и чемоданом в розовую клетку. Марат обнимал её за талию и что-то нашёптывал на ухо. Девица хихикала.
Он поднял глаза и встретился взглядом с Ингой. На секунду замер. Ни кивка, ни тени узнавания — просто скользнул взглядом, как по пустому месту, и отвернулся к своей спутнице.
Инга приросла к полу.
— Ма-ам, ну пойдём, — дёрнула её за руку Ульяна. — Чего ты встала?
— Иду, солнышко, — деревянным голосом ответила Инга и двинулась к эскалатору.
Тур превратился в пытку. Марат с девицей оказались не просто в той же группе — они сидели в автобусе через два ряда. Инга слышала их смех, видела, как он поправляет ей волосы, как кладёт ладонь ей на колено. И одновременно чувствовала на своём плече тёплую руку Бориса, который всю дорогу был рядом: то минералки подаст, то детей займёт, пока она в окно смотрит.
— Что, голова болит? — спрашивал он тихо. — Может, таблетку?
— Нет, Борь. Спасибо.
В Вене, во время экскурсии по Шёнбрунну, к Инге подошла одинокая старушка-экскурсантка — сухонькая, в берете, с фотоаппаратом на шее.
— Извините, я просто хотела сказать, — улыбнулась она. — Смотрю на вашу семью третий день, и так тепло на душе становится. Так редко увидишь, чтобы муж так к жене относился. Берегите друг друга.
Инга сглотнула комок в горле.
— Спасибо, — выдавила она. — Я берегу.
И впервые за долгое время посмотрела на Бориса не с досадой, не с тоской по несбывшемуся — а просто. Как смотрят на человека, который тринадцать лет подряд приносил чай и никогда не спрашивал лишнего.
В последний вечер тура, когда автобус возвращался в отель, Борис вдруг сжал её ладонь и тихо сказал — так, чтобы дети не слышали:
— Я всё знаю.
Инга застыла. Сердце провалилось куда-то в желудок.
— Что… знаешь? — прошептала она.
— Про того козла из твоей редакции. И про остальное — тоже.
— Борь, я…
— Слушай меня. Я тебе ничего не обещал, когда мы женились, кроме одного: я всегда буду рядом. Даже когда ты сама этого не хочешь. Ты сейчас в яме, Инга. Я не знаю, что у тебя в голове творится, но я тебя из неё вытащу. Детей ради. И тебя ради. А потом сама решишь, как жить дальше.
Он говорил спокойно, без надрыва, и от этого спокойствия у Инги защипало в носу. Она уткнулась лицом в его плечо и заплакала — впервые за всё это безумие. Плакала долго, навзрыд, не стесняясь ни детей, ни попутчиков. Борис молча гладил её по голове.
Выкидыш случился через три дня после возвращения в Ростов. Схватки начались ночью, скорая, капельницы. Врач сказал: плод не закрепился, такое бывает на нервной почве. Инга лежала на больничной койке и смотрела в потолок. Ни облегчения, ни горя — пустота.
Борис приезжал каждый день. Привозил фрукты, книги, молча сидел рядом и держал за руку. О Марате не заговаривал ни разу.
Инга выписалась через полторы недели. Дома её ждали дети, нарисованные для неё открытки и большой торт с корявой надписью «Маме». Борис взял отпуск за свой счёт и всё лето провёл с семьёй: возил их на Дон, жарил шашлыки, учил Славку плавать. Инга понемногу оттаивала. Сначала — механически, как робот, которому перезагрузили программу. Потом — по-настоящему.
В сентябре она взяла больничный, пошла в парк и просидела там до вечера. Думала. Перебирала в уме всё, что натворила, и не могла понять: где в её голове случился тот поворот, после которого она перестала быть собой? Почему та, кто видела чужие судьбы насквозь, не разглядела такую банальную ловушку в собственной жизни?
Ответа не было. Был только Борис, который ждал её дома. И дети, которые хотели, чтобы мама снова смеялась.
В декабре Инга узнала, что ждёт ребёнка. От мужа. Она долго не решалась сказать ему, боялась, что после всего он не обрадуется. Но когда наконец произнесла эти слова, Борис поднял её на руки и закружил по комнате так, что она завизжала, а дети прибежали с криками: «Пап, ты что делаешь, отпусти маму».
Дочка родилась в конце августа. Назвали Алисой. Борис сам выбрал имя, сказал: «Она будет весёлая, вот увидишь».
Сейчас Алиске четвёртый год. Инга уволилась из редакции и работает удалённо: ведёт блог о семейной психологии и консультирует в частном порядке. Правда, теперь, когда к ней приходят за советом, она уже не раздаёт их с прежней лёгкостью. Слушает, кивает, а потом говорит:
— Я не провидица. Я просто смотрю и вижу. Но знаешь, что самое смешное? Себя разглядеть — труднее всего.
И улыбается краешком губ, потому что вспоминает жёлтый флажок гида в аэропорту, розовый чемодан и взгляд, скользнувший мимо, как по стеклу.
