Галина Петровна из Ярославля прочитала этот вопрос и долго смотрела в окно. За стеклом медленно падал снег, а в памяти вдруг поднялся такой шум, будто снова открылась дверь их старого дома.
— Нас было семеро, — сказала она вслух, хотя в комнате никого не было. — Семеро детей и одна мама, которая умела обнять всех сразу.
Они жили тесно. Очень тесно. В двух комнатах, где кровати стояли так близко, что ночью можно было протянуть руку и дотронуться до чужого одеяла. Старшие донашивали за старшими, младшие дрались за место у окна, а мама каждое утро варила огромную кастрюлю каши и говорила:
— Главное, чтобы вы друг друга не потеряли.
Галина была третьей. Не самой любимой, не самой маленькой, не самой заметной. Она рано научилась молчать, уступать, делиться последним куском сахара и не плакать, когда хотелось.
А потом жизнь развела всех. Кто-то уехал в Москву, кто-то в Нижний, кто-то остался рядом, но стал чужим. После смерти матери братья и сестры поссорились из-за дома. Дом был старый, покосившийся, с печкой, которую давно пора было разобрать. Но ругались так, будто делили дворец.
Двадцать лет они не собирались все вместе.
В свой семьдесят первый день рождения Галина Петровна решила никого не звать. Испекла маленький пирог, поставила одну чашку и села у окна. Телефон молчал почти до вечера.
А потом раздался звонок в дверь.
На пороге стоял старший брат. За ним — сестра из Москвы. Потом младший, с палочкой. Потом остальные. Седые, постаревшие, виноватые. В руках у младшей сестры была мамина старая скатерть.
— Галка, — сказал брат, с которым она не разговаривала пятнадцать лет, — давай уже перестанем быть чужими. Мама бы нас за это не похвалила.
Галина прикрыла лицо руками. Не потому что простила сразу. А потому что поняла: она всё это время ждала именно этих слов.
В тот вечер они сидели за столом до полуночи. Вспоминали, смеялись, плакали и снова делили пирог на семерых.
Иногда самая большая семья — не та, где много детей. А та, где после долгой обиды всё-таки находится место для прощения.
