Оксана зашнуровывала кроссовки в прихожей, когда Роман вынырнул из кухни с дымящейся чашкой и загородил проход. Вид у него был торжественный, как у тамады на юбилее.
— Слушай, я тут всё просчитал. Квартиру твою от бабушки надо толкать. Прямо сейчас.
Оксана выпрямилась. Разминуться в узком коридоре хрущёвки они могли только боком, но Роман стоял намертво.
— С какой радости? — Она взялась за рюкзак, перекинула лямку через плечо.
— Ленке позарез тачка нужна. — Муж отхлебнул кофе с таким видом, будто вопрос решён. — Девке тридцатник стукнуло, за рулём позорище без своего авто. А твоя квартира пустая стоит, только пыль собираешь.
Ленка — сестра Романа. Преподавательница сольфеджио в музыкальной школе, зарплата три копейки, зато запросы — как у жены нардепа.
— Пусть кредит берёт, — Оксана поправила шарф. — Я тут при чём?
— Мы семья! — Роман даже чашкой всплеснул, капнул на линолеум. — Я обещал уже. Сказал — помогу сеструхе.
— Обещал — помогай. Только мою квартиру не трожь.
Бабушкина двушка на Сихове досталась Оксане по завещанию за два года до свадьбы. Скромная, сорок четыре квадрата, зато своя. Роман за всё время, что они вместе, заезжал туда трижды: помочь отвезти старый диван на свалку, починить кран и встретить мастера из интернет-провайдера. Но сейчас он раздувал ноздри так, будто лично таскал кирпичи на девятый этаж.
— А чья она вообще? — Роман понизил голос до скрипучего шёпота. — Я там розетки менял, между прочим. Когтеточку кошачью прибивал. Это по факту совместное!
— Розетки и когтеточка входят в стоимость квадратного метра на вторичке? — Оксана хмыкнула. — Просвети, я не в курсе.
Она предвидела этот разговор. Ещё в прошлом месяце золовка зачастила со звонками — плакалась, что подружки по фитнесу на иномарках, а она позорится на трамвае. Роман слушал сестру с таким лицом, словно лично виноват перед ней за все беды украинской экономики.
— Продадим, — гнул он своё. — Ленке на первый взнос хватит, а остаток на депозит кину. Под нормальный процент.
— Грядки свои пожалела для родни, да? — Он качнул головой. — А я про тебя Ленке рассказывал — мол, свой человек, душевная.
— Твоя родня, Рома, пусть живёт по средствам. У Ленки алименты капают, на бензин хватит.
— Там слёзы, а не алименты! Бывший в конверте половину суёт.
— А моя квартира тут при чём? За мой счёт благотворительность? Не будет такого.
Роман шагнул назад, освободил проход, но смотрел волком.
— Завтра к нотариусу идём, — отчеканил он. — Я мужик, я решил.
Оксана молча застегнула ветровку и вышла на лестничную клетку. В кармане завибрировал телефон — угадайте, кто. Золовка контролировала график.
Следующим вечером на пороге нарисовалась вся делегация. Ленка — при полном марафете, в руках коробка львовского шоколада для конспирации. И мама — Галина Викторовна — дама с архитектурной укладкой и взглядом прокурора областного масштаба.
Оксана как раз чистила картошку. Шкурка соскальзывала в мусорное ведро длинной тугой спиралью.
— Проходьте, — бросила она, не выпуская ножа.
Галина Викторовна прошествовала на кухню, села на табурет, сложила руки замком на колене.
— Оксаночка, нам посекретничать надо. По-женски. — Она улыбнулась ровно той улыбкой, какой стоматолог предлагает «чуть-чуть потерпеть».
— Слухаю.
Ленка затараторила. У неё дети растут — погодки, мальчишки, обоим по восемь. Спортивные секции, музыкалка, английский. На маршрутках в час пик — ад. В прошлый вторник младшего зажали дверьми в трамвае номер два, и с тех пор у ребёнка заикание.
— Машина нам кровь из носу, — подвела черту золовка. — А ты свою квартиру всё равно сдаёшь за копейки. Продала бы — и нам помощь, и тебе навар.
— Я квартирантов на прошлой неделе предупредила, — спокойно ответила Оксана. — Съезжать попросила.
Ленка просияла:
— Ну вот! Молодец! А я уж испугалась, что ты упёрлась!
— Погоди радоваться. Я дочке ключи отдала. Катя через месяц из гуртожитка выселяется, будет там жить с подружкой. Так что квартира занята.
В кухне стало слышно, как капает кран. Галина Викторовна сжала губы в нитку. Ленка заморгала часто-часто, будто в глаз что-то попало.
— То есть как — занята? — свекровь повысила голос. — У Леночки дети, а твоя Катя — взрослая девица! Пусть снимает!
— Пусть Леночкины дети ездят на трамвае, — ровно отозвалась Оксана. — Моя дочь тоже ребёнок. Только мой.
Роман, до этого подпиравший холодильник, решил вставить свои пять копеек:
— Катька вообще не пойми от кого нагуляна! — выпалил он и тут же осёкся.
Оксана замерла. Нож завис над доской. Медленно опустила лезвие на столешницу.
Дочь Катя — от первого брака. Роман знал это с самого начала. Знал и никогда не попрекал, во всяком случае до сегодняшнего вечера.
— Повтори, — попросила Оксана. Голос тихий, почти ласковый.
Роман отвёл глаза.
— Я не то хотел… Просто…
— Просто ты считаешь, что моя дочь — второго сорта. А твоя сестра — королевна. И ради её величества я должна вышвырнуть Катю на улицу и вручить вам деньги. Правильно я поняла расклад?
Галина Викторовна попыталась перехватить инициативу:
— Никто не говорит, что Катя тебе чужая! Но у Оленки семья, дети маленькие, им нужнее. Ты мать, ты должна понимать!
Оксана перевела взгляд на свекровь.
— Галина Викторовна, а вы свою дачу в Пуще-Водице когда продавать будете? Ленке бы очень помогли родители, а то всё чужих людей просите.
Свекровь поперхнулась. Её сотки под Киевом — священная корова, которую не продают, а передают по наследству.
— Это другое! — отрезала она. — Это наша семейная земля, там ещё мой дед…
— А моя квартира — моя семейная земля. Там моя бабушка сорок лет прожила. И моя дочь будет там жить. Точка.
Ленка всхлипнула и рванула молнию на сумке.
— Мама, пойдём! Тут нас за людей не считают!
— Я считаю, — Оксана сделала шаг к выходу, давая понять, что аудиенция окончена. — Ровно настолько, насколько вы считаете меня. Ни копейки больше.
Родственницы вымелись в коридор. Хлопнула входная дверь. Роман остался стоять у холодильника, и лицо у него было растерянное, как у человека, обнаружившего, что банкомат вместо денег выдал чек с текстом «дулю с маслом».
— Ты чего натворила, — выдавил он. — Они же теперь на порог не ступят. Мать трубку не возьмёт.
— Переживу.
— А я?! Мне что теперь — между вами разрываться?
— Можешь разрываться на диване, можешь у мамы с Ленкой. Твой выбор. — Оксана взяла нож и одним движением разрезала картофелину пополам. — Но моя квартира останется у моей дочери.
Роман дёрнулся было что-то сказать, но осёкся. На прошлой неделе Оксана между делом напомнила ему, что машина, на которой он гоняет по городу, оформлена на неё. В кредит брали три года назад, первый взнос вносила она — как раз из тех денег, что бабушка оставила на книжке. Кредит закрыли досрочно, опять же из её накоплений. Роман тогда обиделся: зачем напоминать, мы же семья.
Теперь он сообразил, чем пахнет разговор о том, кто чьё.
— Ладно, — буркнул он. — Погорячились. Не продавай.
— А я и не собиралась.
Тишина повисла вязкая, как повидло. За окном по карнизу забарабанил дождь. Внизу, во дворе, соседский пёс лаял на кого-то лениво, без злобы — просто напомнить, что он тут есть.
Роман сгорбился и ушёл в комнату. Через минуту оттуда донеслись приглушённые извинения — Ленка всё-таки дозвонилась.
Оксана дочистила картошку, залила водой, поставила на плиту. Вытерла руки вафельным полотенцем. Подошла к окну и долго смотрела, как дворник в смешной жёлтой накидке гоняет метлой лужи.
Неделю спустя позвонила Катя.
— Мам, мы заехали. Подружка уже разложила вещи. Пахнет тут бабушкой. Лампа в коридоре та самая, помнишь? С зелёным абажуром.
— Помню, — у Оксаны защипало в горле. — Ты дверь хорошо закрывай, там замок капризный. Ключ до щелчка доворачивай.
— Мам, ты чего, плачешь?
— Нет. Дождь просто. Слушай, там на антресолях коробка с бабушкиными вышиванками. Достань, посмотри, может, что тебе пригодится. А нет — я на Пасху заберу, в музей при храме отдам.
— Хорошо, — Катя помолчала. — Мам, а этот… ну, Роман твой… он на тебя не злится?
— Пусть злится. Это его спорт.
— Ты там осторожнее.
— Я всегда осторожна. — Оксана глянула на своё отражение в тёмном оконном стекле. — Целую. Звони, если что.
Она положила трубку. За окном дворник наконец загнал последнюю лужу в водосток и скрылся за углом. Дождь стих. В кухне пахло варёной картошкой. В соседней комнате Роман громко переключал каналы — на первом новости, на втором ток-шоу, на третьем футбол.
Оксана села к столу. Достала из ящика старый альбом с фотографиями. Полистала, нашла снимок: бабушка в вышиванке стоит на балконе той самой квартиры, за спиной сохнет бельё, в руке чашка с голубым ободком.
Она просидела так, наверное, с полчаса. Потом закрыла альбом, убрала в ящик и пошла наливать чай.
